Э.В. Слинина




В. Хлебников о Пушкине



Между Хлебниковым и Пушкиным — почти столетняя история русской поэзии, наслоение литературных течений. Хлебниковская поэзия во многом принципиально противоположна пушкинской. Более того, имя Хлебникова стоит под одним из футуристических воззваний, где Пушкин и пушкинское начало в литературе отвергаются:


         Только мы вернули человеку его рост, сбросив вязанку прошлого (Толстых, Гомеров, Пушкиных).1

Ту же подпись видим в «Пощёчине общественному вкусу» (1912), где футуристы призывают сбросить Пушкина с „Парохода современности”. Хлебников не возражал, когда его соратники заявляли, что в пятистишии А. Кручёных «Дыр бул щыл...» „больше русского национального, чем во всей поэзии Пушкина”.2 В 1913 году он ничего не имел против Д. Бурлюка, выступившего в Петербурге с двумя докладами на тему «Пушкин и Хлебников», где эти имена противопоставляются. Возможно, считал всё это позой, фразёрством и нигилистической лихостью, а не принципиальным решением вопроса. А вопрос налицо: творческие принципы Хлебникова, особенно в языке, явно не пушкинские — или даже несовместимы с таковыми. В. Гофман пишет:


         Самая характерная черта хлебниковского творчества заключается в том, что  главным героем его поэзии является язык:  не элементом, не материалом, а основным содержанием, нередко единственным.3

Семантический метод Хлебникова, как справедливо замечает Н.Л. Степанов, сродни ломоносовскому.4 Архаист Хлебников ближе к поэзии XVIII в., чем к Пушкину: его поэтической речи свойственны и восточная изукрашенность, и многословие, и недосказанность, и неуклюжие словесные обороты; у Хлебникова нет — или почти нет — пушкинской простоты. Известны его высказывания, где непонятность стихов возводится в принцип.

И всё же имена Пушкина и Хлебникова не ставились бы рядом так настойчиво, не будь на то причины. Сам Хлебников, отрицая Пушкина, был глубже и серьёзнее своих литературных попутчиков: обосновать свою позицию он полагал нужным едва ли не всегда. „Главным героем” Хлебникова действительно был язык — и он ставил задачу раскрепощения этого языка. А ведь имя Пушкина было синонимом свободы поэтического выражения. Следовательно, Хлебников так не считал. Со свойственным ему наивным красноречием и небрежной категоричностью он заявляет:


         Мы требуем раскрыть Пушкинские плотины и сваи Толстого для водопадов и потоков черногорских сторон надменного русского языка.
V, 187. Неизданная статья.

Хлебников в своих суждениях о Пушкине гораздо более поэт, чем теоретик, он весьма далёк от научной объективности и выражается всегда приподнято. Таков он и в погромных декларациях, и в стихах, где отрицает Пушкина. Стихи эти неизменно властны, торжественны, победны — и при этом чрезвычайно привлекательны смелостью словесной живописи, фантастичностью метафор:


‹...› Чума —
Тебя мы извозчиком наняли
Жирных султанш
Мы заперли в дом.
Перед взорами ханж
Пусть сидят нагишом.
Пушкин нам жалок.
Исчезли Баяны,
Протухших русалок
Глаза покаянны.

II, 290.

Контекст строки Пушкин нам жалок вызывающе циничен, поэтому воспринимать её в прямом смысле, думается, не следует. Это экспрессивное междометие дерзкого, доходящего до всеотрицания скепсиса и словесного эксперимента, без которого поэзии Хлебникова не существует.

Важно отметить, что и у вдумчивых современников (М. Кузмин5), и у внимательных исследователей его творчества (Н.Л. Степанов6) не было сомнений в том, что свою родословную Хлебников ведёт от Пушкина. В поэзии Хлебникова достаточно материала “на поверхности” для возможного соотнесения с наследием великого предшественника. Речь идёт о “классических” штампах, готовых формулах стихосложения, которыми Хлебников отнюдь не пренебрегал. И пользовался он, как заметил Н.Л. Степанов,  чаще всего пушкинским  арсеналом.

Ограничься Хлебников подобного рода цитированием, заявленная нами тема уже не показалась бы надуманной. Однако и в своих изысканиях числовых закономерностей (закон времени) поэт не раз обращался к биографии „солнца русской поэзии”. К сожалению, рукопись (исследование в числах?), условно озаглавленная составителями пятитомного Собрания произведений Хлебникова «Пушкин», бесследно исчезла (V, 340. Комментарий). В декабре 1914 г. в письме М.В. Матюшину Хлебников признаётся:


         Я хотел изучить «Труды и дни Пушкина» Лернера, как человеческую жизнь, точно измеренную во времени.7

А летом 1915 г., по воспоминаниям Марии Бурлюк, Хлебников в Михалёве делал математические выкладки для составления кривой творчества Пушкина. Частью этой работы считают сохранившийся отрывок из «Записных книжек». Здесь устанавливаются — убедительные, может быть, лишь для Хлебникова — временны́е закономерности жизненного пути Пушкина:

         Попытаемся увидеть в Пушкине отражающую законы времени поверхность ‹...›
V, 271.

Делается это с помощью чисел и формул, подтягивая до которых пушкинские произведения, Хлебников неизбежно схематизирует и упрощает их. Евгений Онегин, изнеженный образ барина, отравленного западом, противопоставлен «Кавказскому пленнику» по очень условному, если не произвольному признаку:


         Пленник вскрыл встречу русского с востоком. Онегин его встречу с “образованным западом” ‹...› «Анчар» — убийственное сказание о самодержавии ‹...›
V, 272.

Но в таких прямолинейных суждениях открывается одна из самых сильных сторон поэтического дара Хлебникова: свежесть, новизна, необычность восприятия, метафорическое зрение. Обращаясь, например, к «Полтаве» Пушкина, Хлебников самой подачей мысли создаёт поэзию: возникает угловатая, громоздкая, косноязычная метафора, через которую проглядывает возможность новой «Полтавы», мало чем похожей на поэму Пушкина:


         ‹...› 8–9 октября 1828 он заканчивает «Полтаву», где дан лик Петра Великого, коваля молодой страны, и самодержавный молот, набросивший на русский бочонок обруч Полтавы, полтавский обруч, нашёл в Пушкине звонкого соловья.
V, 271–272.

Особенности поэтики Хлебникова, его свежий взгляд на литературные факты раскрываются именно через такие, далеко не “научные” оценки и определения. Цель своих пушкиноведческих штудий Хлебников объяснил в автобиографической повести 1916 года «Ка2» (другое название — «Скуфья скифа»):


         Иногда не плохо быть пушкинианцем. Через прекрасное (Пушкин всё-таки был закопчённым стёклышком) можно посмотреть на будущее.
V, 134.

Жизнь и творчество Пушкина, полагал Хлебников, способствуют открытию неких абсолютных законов времени. Оставив неизбежные сомнения на сей счёт, обратимся к очевидному факту: занятия числами позволили Хлебникову вплотную подойти к наследию Пушкина и переосмыслить его. Судьба и личность поэта стали ему близки до такой степени, что он отказывается различать убийц Пушкина и своих гонителей:


         Якобы ваше знамя — Пушкин и Лермонтов были вами некогда прикончены как бешеные собаки за городом, в поле!
V, 153. «Пусть млечный путь расколется...»

Да и не было столь уж бесплодным его составление формул событий и противособытий. В стихотворении «На родине красивой смерти Машуке...» сопряжение судеб великих поэтов убедительно, как наглядное пособие на уроке физики:


И были вспышки гроз
Прекрасны как убитого глаза.
И луч тройного бога смерти
По зеркалу судьбы
Блеснул по Ленскому и Пушкину и брату в небесах.

II, 181.

Пушкинскому творчеству Хлебников не чужд и в своих языковедческих работах. В статье 1916 г. «Второй язык», например, объектом изучения оказывается «Пир во время чумы». Даже полагая хлебниковский число-звуковой “закон” этого произведения ложным, нельзя не признать, что выводы из него произвольными или натянутыми не кажутся:


         ‹...› „Победа уст” над „дыханием мора” — вот что воспето Председателем.
         Случайно ли, что высшие гребни этой песни, где вместе страсть и Мор, где оправдан звон торопливых стаканов перед лицом гостьи, построены на одном П и пяти М?
         П начаты её слова: Перун, парень, пламя, пар, порох, пыл, песни и сам пламенный Пушкин
‹...›
V, 210.

Через восприятие «Пира во время чумы» открывается одна из глубинных основ Хлебникова-поэта — его жизнелюбие. Вот что он пишет М.В. Матюшину 18 июня 1913 года, после смерти Елены Гуро:


         ‹...› Вообще есть слова, которые боязно произносить, когда они имеют предметное содержание. Я думаю, что такое слово смерть, когда оно застаёт тебя врасплох. Чувствуешь себя должником, к соседу которого пришёл заимодавец. Собственно смерть есть один из видов чумы, и, след‹овательно›, всякая жизнь всегда и везде есть пир во время чумы.
         Поэтому, помня Мэри, следует ли поднять в честь её чаши веселья?
         Или же встать в отношении к смерти в положение восстающего, телесно признающего цепи, но духовно уже свободного от них
‹...›
Неизданное. С. 365.

С «Пиром во время чумы» косвенно связан сюжет поэмы «Гибель Атлантиды» (1910–1912 гг.), хотя говорить о прямых реминисценциях едва ли правомерно. Речь может идти, пожалуй, лишь о том, что Хлебников, доходя до гротескных обобщений трагической противоречивости жизни человека, привлёк и пушкинские мотивы.

Зато в очень важных для Хлебникова размышлениях о взаимопостроении русской культуры Востоком и Западом поэт прямо обращался к пушкинскому материалу. Пушкинские образы, сюжетные ходы, темы и целые произведения он рассматривал как готовый комплекс идей, всем хорошо известный и понятный — следовательно, годный к употреблению без дополнительных пояснений ради экономии слова и концентрации мысли. Хлебников мечтал не только о расширении пределов русской словесности (название статьи 1913 г.), он хотел воссоздать древнее сознание и язык, на котором заговорит Русская библия. Некоторые “главы” её, по мнению Хлебникова, уже налицо. Таковыми он считал поэмы «Руслан и Людмила» и «Полтава» (Неизданное. С. 341). Едва ли не все поэмы Хлебникова 10-х гг. — бурлескные, причём с изрядной долей мифологии — были, скорее всего, попыткой восполнить недостающее. Некоторые сюжетные ходы (волшебные превращения, женихи княжны) и само имя героини (Людмила) дают право говорить о родстве — пусть и отдалённом — поэм «Внучка Малуши» и «Руслан и Людмила». Перед нами свежее решение опробованной “литературной” темы: поэт воссоздаёт древнеславянскую мифологию с азиатской подоплёкой (жених Людмилы — хазарский хан).

Апология азийского начала в древнерусской и общечеловеческой культурах объясняет весьма необычное упоминание Пушкина в «Детях Выдры». Это сложное художественное целое, созданное по методу монтажа: объединены стихи и прозаические отрывки. Здесь, как замечает Н.Л. Степанов,


развитие темы и смыслов идет путём сопоставления разновременных фактов, объединённых общностью их исторической переклички.8

Сам Хлебников цель создания «Детей Выдры» объяснил так:

         ‹...› Сказания орочей, древнего амурского племени, поразили меня, и я задумал построить общеазийское сознание в песнях.
«Свояси», II, 7.

В этом грандиозном по замыслу произведении одна из глав (5-й парус) включает вариант мифа о Прометее. Разумеется, вариант самого Хлебникова: Прометеем оказывается Утёс, заговоривший после того как Сын Выдры вырезает на нём своё имя: „Велимир Хлебников”. Дети Выдры узнают о судьбе Прометея из монолога Утёса, и Дочь Выдры освобождает страдальца. Сообщено об этом в авторской ремарке:


(Освобождает его, перерезая как черкешенка, цепь).  ПушкинДети Выдры идут к водопаду.
II, 170.

Автор отсылает читателя к общеизвестному литературному материалу — поэме «Кавказский пленник». В ней, по определению Хлебникова, передано дыхание дикого востока в первобытном быту горцев, суровой воли и дикой силы (V, 272). Древнее сказание племени орочей (Дальний Восток) и миф о Прометее (Запад) слиты Хлебниковым воедино, и поэтическим оправданием этого служит пушкинская поэма.

Восточные интересы Хлебникова проявились и в изучении древнеегипетской мифологии. Он предлагает своё переосмысление «Египетских ночей» Пушкина, имеющее заметно восточную окраску.

Около 1915–1916 гг. Хлебников работал над автобиографическими повестями в прозе «Ка», «Ка2», близкими тематически и по форме.


         В «Ка» я дал созвучие «Египетским ночам», тяготение метели севера к Нилу и его зною.
«Свояси» (II, 7)

Хлебниковское созвучие «Египетским ночам» отнюдь не сюжетная или тематическая параллель: «Ка» — повесть о перевоплощениях души. Это путешествие по странам и эпохам, границы между которыми отсутствуют или свободно сдвигаются. Явной переклички с «Египетскими ночами» здесь нет. Есть родство замысла: в обоих случаях сопоставляются человеческие характеры и судьбы в условиях чуждых одна другой цивилизаций. У Хлебникова нет контрастного противопоставления метели севера нильскому зною, его задача показать их тяготение одной к другому сквозь тысячелетия. Перед Пушкиным в «Египетских ночах» стояла прямо противоположная цель: предельно контрастное сопоставление. Так что созвучие Пушкину у Хлебникова гораздо более противоположность, нежели параллель.

«Ка» с «Ка2» (1916) связывает мысль о взаимосвязи отдалённых друг от друга эпох и цивилизаций, но вторая повесть отчетливо автобиографична. Именно здесь Хлебников обмолвился, что иногда неплохо быть пушкинианцем (V, 134). «Ка2» изысканно, усложненно метафорична, как и вся проза Хлебникова, по определению О.Э. Мандельштама, „девственная и невразумительная ‹...› как рассказ ребёнка, от наплыва образов и понятий, вытесняющих друг друга из сознания”. События личной жизни Хлебникова-пушкинианца на наших глазах обрастают такими фантастическими подробностями, что каждая из них превращается в пестрящий деталями современного быта, исполненный иронии миф. Один из эпизодов — рассказ о встрече с памятником Пушкину, одновременно шутливый и многозначительный:


         — Мы ехали мимо вашего памятника. Там вы стояли, — сказал мне кто-то насмешливо. (В самом деле, Пушкин и я чертили червячков этих писем). „Только почему вы сняли шляпу и держите её сзади. Это нехорошо и вы простудитесь, дорогой мой, и они (прохожие) не стоят вашей вежливости”. Я улыбнулся. Я не раз проходил мимо этого чёрного, кудрявого чугунного господина с шляпой в руке. И всегда поднимал на него глаза.
V, 135.

Дальше с памятником происходят как бы сами собой странные метаморфозы, неожиданные, но для автора естественные, ибо о них он пишет без тени удивления и никак не мотивируя. Затем всплывают образы и сюжетные ходы из «Руслана и Людмилы»:


         Снова всё стало холмом-головой, о которую гулко ударила моя рукавица. Я носился в воздухе, стиснув железной рукою чью-то колючую бороду. Впереди был сад Людмилы.
V, 136.

Перед нами пушкинский материал, применённый на этот раз к себе и к городской жизни военного 1916 года. Жизнь современного города и одиночество поэта, отрицающего городскую цивилизацию, сшибка потока его сознания с какими угодно людьми и всевозможными вещами — всё это таинственным образом связалось и с памятником Пушкину, и с пушкинианством автора, и с образным материалом «Руслана и Людмилы»: голова, колючая борода в железной руке, сад Людмилы. Рождается некий вторичный, усложнённый миф о жизни современного поэта с произвольным включением пушкинских образов и погружением поэта в „преданья старины глубокой”, поэтически переработанные Пушкиным. Хлебников, помещая себя и приметы современности в поэму Пушкина, дышит её художественной атмосферой, как если бы она была его собственной поэмой.

Чтобы понять и принять такое весьма необычное обращение с именами деятелей прошлого и классическим наследием, следует учитывать одну особенность художественной системы Хлебникова, отмеченную исследователями:


         Применение собственных имён в поэзии Хлебникова — нередко имён экзотических и малоизвестных — основано на принципах звуковых метафор и поэтической этимологии.9

Появление имени Пушкина, его персонажей, топонимов и т.п. у Хлебникова часто оправдано не логикой, не внутренним смыслом, а именно этим приёмом. Это не говорит о поверхностном отношении поэта к имени Пушкина, а лишь о том, что встреча с ним у Хлебникова происходит на почве поэтического образа, поэтического языка, на основе формы и не отменяет серьёзности, злободневности, весомости содержания стихов „поэта идеи”, „философствующего поэта”.10 Каждый звук языка полон для него таинственного, ещё не разгаданного смысла. В его внешне экстравагантных писаниях не найти забавы ради забавы.

На основе поэтической этимологии встречается имя Пушкина и во многих антивоенных стихах и эпических циклах Хлебникова. Чаще всего здесь оно является синонимом трагической смерти. В стихотворении «Тверской» бронзовый памятник Пушкину и имя трагически погибшего поэта объединяются в парадоксальных сопоставлениях, испытывая странные метаморфозы:


Умолкнул Пушкин.
О нём лишь в гробе говорят.
Что ж! Эти пушки
Целуют новых песен ряд.
Насестом птице быть привыкший!
И лбом нахмуренным поникший!
Его свинцовые плащи
Вино плохое пулемётам?

Неизданное, 262.

Поэт, убитый свинцом, превращён в свинцовый памятник, свинцом убивают пулемёты. Хлебников не принимает войну с её бессмысленным убийством ещё и потому, что она — порождение техницизма, владычества машин над человеком. Так в прозаическом отрывке «Перед войной» описывается движение по городу чудовища-машины, везущей на фронт призывников. Снова — как повод для развития сложнейшей метафоры — появляется имя Пушкина:


         Чудовище летело, подняв над собой какую-то стеклянную Ярославну, лежавшую в глубоком обмороке, поднимая чёрными могучими руками её стеклянный стан, как сумасшедший арап, не найденный в песнях Пушкина, умыкающий свою добычу.
IV, 141–142.

Пушкин упомянут произвольно; фантастический образ-метафора, причудливая легенда о чудовище, которое похищает Ярославну, — экспрессивное отрицание античеловечности:

         „Хрро” — дико хрюкнуло чудовище, прокалывая тьму холодными белыми клыками. Встречные отвечали ему стоном дикого гуся и исчезали в морозной неге.

IV, 142.

Но фантастичность и явная произвольность образов и событий так неожиданны, что автор наивно пытается их оправдать, мотивировать — хотя бы внешне. Оправдание получается столь же фантастичным и произвольным, как и оправдываемое: Сумасшедший арап, не найденный в песнях Пушкина. Мотивировка эта — почти пародия на пушкинистов.

Ту же причудливую историю о сумасшедшем арапе, чудовище, Хлебников воспроизводит и в стихах (черновики 1919–1921 гг.):


Сумасшедший араб,
Забытый прекрасным писателем Пушкиным, в записанном сне,
Летит по дороге с добычей.
Пронёс над собой Ярославну
С глазами бездны голубой и девичьей
В стеклянном призраке.
И станом туго голубым.
Хрю! Громко крикнул в ухо толп
Дальше на площадь летит.

V, 68.

Война — убийство всего живого, и — прежде всего — поэзии, песен. В эпическом цикле «Зангези» (Плоскость XVIII) образный материал близок стихотворению «Тверской»: памятник Пушкину становится соучастником антивоенных пророчеств поэта Хлебникова:


Пушечной речью
Потрясено Замоскворечье

‹...›
Это Пушкин, как волосы длинные,
Эн отрубил
И победителю песен их бросил.
Мин победил.

III, 353–354.

Своеобразные, но очень отдалённые или произвольные сближения понятий (ПушкинЭн отрубилпушки) кажутся наивными, нелепыми, или неумелой шуткой, неловкой игрой. Такой мнимо игровой подход к пушкинскому наследию у Хлебникова встречается нередко. Это очень интересная особенность его пушкинианства. В поэме (или эпическом цикле) «Азы из узы» находим:


Вот я иду к той,
Чьё греческое и странное руно
Приглашает меня испить «Египетских ночей» Пушкина
Холодное вино.

V, 33.

Заглавие произведения Пушкина содержит богатый комплекс ассоциативных идей и становится многосложной, богатой метафорой. Через него определена странность, причудливость характера той и события, участниками которого являются поэт Хлебников и Клеопатра его времени. «Египетские ночи» — поэтический синоним этой странности.

О синонимическом начале у Хлебникова Б.А. Ларин пишет:


         Такой структурный принцип наиболее свойствен  поэзии мысли,  философской лирике; потому мы так часто встречаем его у символистов. Среди футуристов его искусно осуществляет Хлебников, теснее прочих связанный с символистами своей литературной родословной.
         Искание синонимических словесных варьянтов у него, как футуриста, выражается в неологистических образованиях. При этом как бы обнажается (скрытый у поэтов других толков) остов лирической композиции этого типа: цепь небывалых синонимов. Причём футурист создаёт их не из старых слов путём “метафорического” употребления, а из старых элементов словообразования.11

В рассмотренном случае „неологистическим образованием” произведение Пушкина оказывается не только благодаря названию, но и всей цепью понятий, с ним связанных. «Египетские ночи», греческое и странное руно, та и холодное вино почти слились в один поэтический образ.

Синонимический принцип организует и такие стихи:


О Достоевский — мо бегущей тучи!
О пушкиноты млеющего полдня!
Ночь смотрится как Тютчев,
Замерное безмерным полня.

II, 89.

Синонимические варианты здесь так спаяны, что строка О пушкиноты млеющего полдня! не только равнозначна поэтической одухотворенности самой природы (полдень, ночь, туча), но и, намекая на противоположность Пушкина Тютчеву (полдень — ночь), сочетает эти имена с именем Достоевского. Неологизм пронизан глубокой мыслью, создает её поэзию. Им же достигается и максимальная экономия слова-образа.

Синонимический принцип композиции у Хлебникова создает новую метафору, которая не только сближает вещи и понятия, открывая их странное, причудливое сходство, но и частично уравнивает их, устраивает их встречу на пути сближения, — до единства, слияния. Вот стихи, где поэт повелевает себе отвергнуть предрассудки, условности быта и возвыситься до “божественных”, поэтических высот:


Полно лягушкою квакать
В болотах Евгения Онегина и Ленского —
Ссоры зелёной.
Буду мерить аршинами бога.

V, 108.

Онегин и Ленский — синонимы предрассудков, консерватизма и тому подобных понятий и свойств. И все они, вдруг открытые поэтом в самом себе, решительно отбрасываются в вызывающе циничной, подчёркнуто сниженной метафоре. Подобная подача пушкинского материала отнюдь не абсолют: она определяется поэтическим контекстом. В поэме «Три сестры»», например, семантический подход к имени Ленского совершенно иной.

У Хлебникова, как заметил Р. Якобсон, „сравнения — руки”, они „являются композиционными заданиями”.12 В поэме «Три сестры» находим образчик такой особенности поэтического стиля, и снова на пушкинском материале. Параллель прекрасным волосам одной из сестёр — колосья, священные и мудрые. Дальнейшее движение поэтических образов идёт в указанном этим сравнением направлении:


И неба священный подсолнух
То золотом чёрным, то синим отливом
Блеснёт по размётанным волнам,
Проходит, как ветер, по нивам
Идёт, как священник, и тёмной рукой
Даёт тёмным волнам и сон и покой.

I, 162.

И вдруг синонимическая конструкция проявляет произвол, в высшей степени поэтический:

Иль, может быть, Пушкин иль Ленский
По ниве идет деревенской;
И слабая кашка запутает ноги
Случайному путнику сельской дороги.
Глазами зеваки, иль, может быть, боги
Пришли красивыми очами
Всё на земле благословить.

I, 162.

Пушкин и Ленский стали равны ветру, случайному сельскому путнику, глазам зеваки и красивым очам богов. Союз  или  не взаимоисключает, а скорее соединяет, устанавливает некое высшее равенство перечисленных явлений. В этих стихах Хлебникова поэзия (а Пушкин и Ленский здесь равны поэзии) не часть природы, но равнозначна ей; поэзия включена в цепь понятий, способных без ущерба заменить друг друга: ветер — Пушкин и Ленский — боги с красивыми очами.

Одно из самых поэтичных и блестящих по форме стихотворений Хлебникова (напечатано в 1913 г.) «Люди, когда они любят...», построено по характерному принципу сопоставления, параллели, с повторяющимися элементами:


Люди, когда они любят,
Делающие длинные взгляды
И испускающие длинные вздохи.
Звери, когда они любят,
Наливающие в глаза муть,
И делающие удила из пены.
Солнца, когда они любят,
Закрывающие ночи тканью из земель
И шествующие с пляской к своему другу.
Боги, когда они любят,
Замыкающие в меру трепет вселенной,
Как Пушкин жар любви горничной Волконского.

II, 45.


До самой последней строки стихи сопоставляют, показывают несходство, противопоставляют (Люди... звери... солнца... боги...), но с последней строкой всё меняется. Пушкинская любовь и боги, замыкающие в меру трепет вселенной — понятия сближенные. Устанавливается почти знак равенства между понятиями Пушкин — боги — любовь — жар любви горничной Волконскогозамыкающие в меру трепет вселенной. Сближенные в пространстве стихотворения все эти понятия становятся значительнее, богаче, получают дополнительную смысловую окраску, как бы взаимно отражая друг друга.

При этом сближения у Хлебникова могут быть так произвольны и неожиданны, что первоначально вызывают недоумение и протест, как это часто бывает с поэтическими неологизмами:


Он долго, долго хохотал.
Как будто Пушкина читал.

V, 52. «Олег Трупов».

Такое сравнение требует подготовки, оправдания. Поэт ироничен по отношению и к герою, и к „чтению Пушкина”, не исключён и оттенок добродушной снисходительности к происходящему. Здесь мы встречаемся с одним из самых обаятельных и мало кем понятых граней таланта и личности Хлебникова. Это свойство первым понял и оценил О.Э. Мандельштам: Хлебников оказался

в высокой степени наделённым чисто пушкинским даром поэтической беседы-болтовни. ‹...› Огромная доля написанного Хлебниковым не что иное, как лёгкая поэтическая болтовня, как он её понимал, соответствующая отступлениям из «Евгения Онегина» или пушкинскому: „Закажи себе в Твери с пармезаном макарони и яичницу свари”.13

Приведённая выше цитата из поэмы «Олег Трупов» — одна из многих, создающих стиль лёгкой поэтической беседы в стихах и поэмах Хлебникова.

Р. Якобсон считает, что Хлебников часто строит стихи не только как цепь синонимов: организующей основой у него бывают и омонимы.14 При этом происходит подчёркнутое обнажение приёма, „типично хлебниковская черта”.15 С таким явлением мы встречаемся и в стихах с упоминанием Пушкина. Это относится прежде всего к антивоенным стихам Хлебникова, где имя поэта ставится рядом со словом ‘пушки’ и становится предметом “игры”, отнюдь не лишенной серьёзного смысла:


Это Пушкин, как волосы длинные
Эн отрубил
И победителю песен их бросил.
Мин победил.

III, 353.

Перед нами строки, своей напряжённостью и очевидным, едва ли не намеренным косноязычием напоминающие шаманское заклинание. Они чем-то похожи и на яростный крик, и на пророческий, зловещий протест.

Таким вот пушкинианцем бывал иногда Хлебников. Рассмотренный выше материал не позволяет определить отношение Хлебникова к Пушкину как освоение традиции в поэзии. Внешне это антипушкинизм — необычный, яркий, демонстративный.

Главное в этом антипушкинизме — включение в свой поэтический контекст художественного материала и самого имени Пушкина. Всё это становится явлением современности, насущным, с точки зрения автора, материалом. Игровая форма такого осмысления отнюдь не исключает авторской серьёзности и при должном внимании обнажает самые потаённые грани поэтики Хлебникова.

Но выше показаны примеры того, что антипушкинизм Хлебникова весьма относителен. Пушкина он всегда считал великим поэтом, и однажды высказался о том, какого рода намёками связана душа Пушкина с его, Хлебникова, поэзией. В черновиках незаконченной поэмы «Олег Трупов» (1915–16 гг.) после строфы, где речь идёт о непохожести главного героя на общий люд, читаем:


Я верю, Пушкина скитается
Его душа в чудесный час.
И вдруг, упав на эти строки,
Виет над пропастью намёки.
Платком столетия пестра
Поёт — моей душе сестра.

V, 48.

Поэт, король времени, говорит о своём родстве с душой Пушкина с торжественной серьёзностью. Памятуя об этом, мы отказываемся видеть в причудливых образах Хлебникова, где он вольно обращается с именем Пушкина, только забавную игру ума и фантазии.




         Примечания

1   Будетлянский (1914) // Собрание произведений В.В. Хлебникова в 5 томах под ред. Ю.Н. Тынянова и Н.Л. Степанова. Издательство писателей в Ленинграде, 1928–1933. Т. 5. С. 194. Далее цитируется по этому изданию, в скобках указаны том и страница.
2   А. Крученых.  Апокалипсис в русской поэзии. М. 1923. С. 41.
3   В. Гофман.  Язык литературы. Очерки и этюды. Л. 1936. С. 235.
электронная версия указанной работы на www.ka2.ru

4   Н.Л. Степанов.  Творчество Велимира Хлебникова. Собрание произведений Хлебникова (ук. выше). Т. I. С. 51.
5   М. Кузмин.  В.В. Хлебников. Ошибка смерти. М.: Лирень. 1917. // Северные записки, 1917, январь. С. 263.
6   Н.Л. Степанов.  Наследие Велимира Хлебникова // На литературном посту. 1927, № 22–23. С. 88.
7   В.В. Хлебников.  Неизданные произведения. Поэмы и стихи, ред. и комм. Н. Харджиева. Проза. Ред. и комм. Т. Грица. М. 1940. С. 375. Далее это издание указано сокращённо в скобках.
8   Н.Л. Степанов.  Творчество Велимира Хлебникова. Собрание произведений В.В. Хлебникова в 5 т. Л. 1923–1933. Т. I. 1928. С. 43.
электронная версия указанной работы на www.ka2.ru

9   В. Тренин, Н. Харджиев.  Маяковский о качестве стиха // Альманах с Маяковским. М. 1934. С. 289.
10  А. Селивановский.  Очерки по истории русской советской поэзии. М. 1936. С. 91.
11  Б.А. Ларин.  О лирике, как разновидности художественной речи. Семантические этюды // Сб. «Русская речь» под ред. Л.В. Щербы, новая серия, I. Л.: Academia. 1927. С. 65.
электронная версия указанной работы на www.ka2.ru

12  Р. Якобсон.  Новейшая русская поэзия. Набросок первый. Прага. 1921. С. 39.
электронная версия указанной работы на www.ka2.ru

13  Мандельштам О.Э.  Буря и натиск. Русское искусство, 1923, №1 (февраль). C. 80.
электронная версия указанной работы на www.ka2.ru

14  Р. Якобсон.  Новейшая русская поэзия. Набросок первый. Прага. 1921. C. 52.
15  Там же. С. 28.

Воспроизведено с незначительной стилистической правкой по:
Пушкин и его современники // Учёные Записки ЛГПИ им. А.И. Герцена. Т. 434. 1970. С. 111–124.

Изображение заимствовано:
Билибин И.Я.  (1876–1942). Полёт Черномора с Русланом.
Иллюстрация к поэме А.С. Пушкина «Руслан и Людмила». 1918.

Передвижная  Выставка современного  изобразительного  искусства  им.  В.В. Каменского
       карта  сайтаka2.ruглавная
   страница
исследованиясвидетельства
          сказанияустав
статистика  посещаемости  AWStats 7.6:
востребованность  каждой  страницы  ka2.ru  (по убывающей);  точная локализация  визита
(страна, город, поставщик интернет-услуг); обновление  каждый  час  в  00 минут.