В. Молотилов

Chris Drury (b. 1948 in Colombo, Sri Lanka). Carbon Sink. 2011. University of Wyoming. A flat whirlpool of beetle-killed logs spiraling into a vortex of charred, black wood and studded with large lumps of Wyoming coal. Thirty-six feet in diameter, it will be just south of Old Main, near the intersection of 10th Street and Ivinson Avenue.

Веха

Продолжение. Предыдущие главы:
3. Юрий Маркович

ам скажу: cведение счётов.

Обидели его. Бедняжка. Обидели, теперь отыграюсь. Называется лелеять в сердце терние досады. Себе же хуже, спросите у Достоевского. Help! Эй, кто-нибудь! Auf die Hilfe! Heda!

Здравствуйте, господин Фрейд. Дневник? Ich habe Sie verstanden. Понял. Das Tagebuch des Schriftstellers. И какого же писателя? Понял. Auf Wiedersehen, Herr Freud.

Врач, как-никак. Набоков обозвал шарлатаном, ну и что. Совет врача — закон для больного. Сказано Дневник Юрия Нагибина — изволь вникнуть дотла и донце вылизать. Днище, да. Изволь дочиста вылизать днище Дневника. И указатель имён, да.

Veni, vidi, vici. Внимание, точный перевод на транслит. Vnik, vylizal, vylez. Громада впечатлений — раз, чудовищная пруха — два. Пруха невпрогрёб: нисшёл покой на стогны страсти. Отрешённость, да. Частичная отрешённость от мирской суеты, называемая у нашего брата самодержавным благоволением. Как Цезарь некогда: ни малейшего позыва казнить Клеопатру. Терние досады рассосалось, надо полагать. Вот вам и шарлатан. Хочется набить морду Набокову — раз, поскрести по сусекам — два, испечь колобок — три.

Остап Ибрагимович, куда же вы? Мы удалимся под сень струй. Я подарю вам чайное ситечко!

Один, один, совсем один. Пруха с кону: некого напитать её плодами. Не ты первый, не ты последний. А кто предпоследний. Юрий Маркович Нагибин. Главное, не прекословить врачу. Прописал Нагибина — употреби.


Когда печальника земли Русской обсели свиные рыла и немытые хари, а тени Гоголя и Салтыкова-Щедрина дозволяется наводить на плетень одних только неувязок быта и шероховатостей производственных отношений, его душа исходит (Die schützende Wirkung) чирьями (лат. ‘furunculus’, от ‘furiare’ — “приводить в ярость”). Если вовремя не выдавить гной зрелого нарыва, его прорвёт в сердцевину Я (sein Ich | seine Individualität), и распад личности не заставит себя долго ждать.

Юрий Маркович спасался дедовским способом, ни разу не прибегнув к услугам самиздата: стоило гнойнику затокать, извергал эту гадость в ящик стола. Выкинуть всегда успею, пускай лежит.

Б-бах, новая Россия с новыми русскими, бесшабашными и легкоголовыми. Некто Кувалдин берётся издать расхристанного по самое немогу Нагибина. Зовём в Красную Пахру Кувалдина, и под икорку с водочкой передаём из полы в полу рукопись.

С какой стати сырьё и чохом. Сырьё и чохом — Дневник Эжена Делакруа. Поразительная близорукость: через губу о Берлиозе. Сядь, подумай, вымарай. И Шопена вымарай задним числом, не позорься.

Самолично выбранные места, тщательно выстроенное предисловие — вот что такое Дневник Юрия Нагибина. Своя рука владыка. Сам себе Авгий, сам себе Геракл.

Именно Авгиевы конюшни. Свежак отлежался перегноем. Берём вилы-тройчатки, и закипела работа.

Дурака работа любит. Работа по воздвижению навозного холма на задворках конюшен очень любит дурака Авгия, ныне Геракла. Умный вспомнит о тележнике и закажет ему гужевые средства передвижения: молодое вино в старые мехи не льют, выдержанное в новые — за милую душу.

И вот Геракл оценил на глазок объём работ и заказал потребное количество добротных фур (Die Fuhre), накинув пару-тройку про запас. Почему не обойтись одной? Потому что уговор очистить конюшни в один присест. Именно присест, за письменный стол. Почему германские фуры, а не русские телеги?

NB. Eine (ganze) Fuhre Neuigkeiten = воз (куча) новостей;
     Телега, разг. — Письменное сообщение, содержащее отрицательное описание кого-либо или чего-либо, ложные обвинения кого-либо в чём-либо; донос. NB ist beendet.

Ну их, эти русские телеги: ещё муха не сидела, а уже смердят нужником. То ли дело фуры.

NB. Та же самая телега, только крытая. Поверх дуг из древесины вяза натянута воловья кожа или парусина. Имеем кузов. Больше никакой разницы с телегой.
      — А можно без кузова, но чтобы всё равно фура?
      — Nein, Herr Herkules. Sie irren sich. Без кузова всё на виду. Хотите отрицательное описание кого-либо или чего-либо, но желательно не прослыть доносчиком — заказывайте наши фуры. Чего вы добиваетесь этим гноем души (Den Eiter der Seele), в конце-то концов? Фурора. Sie wollen die Furore erzeugen. Вот и договорились. NB ist beendet.

Порядочек. Зовём Кувалдина: запрягайте, хлопцы, кóней. Кувалдин сцепляет фуры поездом и утаскивает единолично, как владимирский тяжеловоз: хлопцы обязательно уронят наш фурор куда-нибудь себе налево.

Геракл, он же Авгий, потирает руки: успею при жизни вкусить от плодов своей предприимчивости. Баснословно тучные плоды, аки виноград Земли обетованной при Иисусе Навине. Чтобы доставить в давильню одну такую гроздь, нанимали двух дюжих батраков, Льва Аннинского и Вадима Кожинова.

Более чем оправданные надежды: лежалый свежак есть перегной, он же гумус (humus | Der Huminstoff | terreau, humine, terre végétale | mantillo | umo). Василий Васильевич Докучаев (1846–1903) доказал как дважды два, что только при высоком содержании гумуса в почве растительность вымахивает и плодоносит в полную силу. Если вынести освещение, увлажнение, градобитие, заморозки, землетрус, потраву псовой охотой и расхищение грызунами за скобки, разумеется.

Закрытый грунт на перегное — вообще песня. Мурманские огородники не дадут соврать: незаменимая вещь для выгонки зелени в теплицах. Отпрыск благополучной семьи переспал с подёнными записями Нагибина под подушкой, и вот уже мама шлёт в Красную Пахру восторженный отзыв: покончено с рукоблудием сына и не спишется ли Алла Григорьевна с дочуркой, подсевшей на забавы Марлен Дитрих.

Но Бог судил иное: днями после блинков с икоркой под водочку расточитель сих благ впервые в жизни присоединился к большинству. Оказывается, издавать подённые записи — дурная примета. Одна только мысль предать их огласке смерти подобна, вот так. То же самое в дикой природе: пурга надоела, ждём первую ласточку, вестницу весны. И не мы одни: вон как беснуются мартовские коты. Короче говоря, пример Нагибина — другим наука.

Но Боже мой, какая скука эта кичливая отсебятина Кувалдина. Слегка раздражает, когда дворня корчит барина. Сплясал под чужую дудку, а потом щёки надул: ты да я да мы с тобой. Кабы сам заставил Нагибина откалывать коленца, тогда надувай на доброе здоровье, даже похвалю: вылитый Диззи Гиллеспи.

Дудки бывают разные, да. Медные духовые и деревянные духовые. Медные произошли от морской раковины, деревянные изобрёл бог плодородия и скотоводства Пан, дуя в полые стебли разной длины. Die Mundharmonika ist eine Tochter der Flöte des Pans. При звуках какой трубы встрепенётся, бывало, старый конь? Боевой. Боевые трубы искони медные; cледовательно все до единой деревянные дудки — Die Mundharmonika, гобой, английский рожок (итал. corno inglese, фр. cor anglais, нем. Englisch Horn), кларнет, свирель (сопелка), флейта, фагот, зурна и дудук — отпадают. Старый конь обязательно встрепенётся под горн (Horn нем. — ‘рог’), валторну (Waldhorn нем.  — ‘лесной рог’), альпийский рог (Alpenhorn), флюгельгорн (нем. Flügel — ‘крыло’ и Horn — ‘рог’), корнет (cornetto итал.  — ‘рожок’), корнет-а-пистон (фр. cornet à pistons  — ‘рожок с поршнями’), тромбон (итал. trombone — ‘большая труба’), тубу (итал. из латинского tuba  — ‘труба’, англ. tuba, нем. Tuba, фр. tube), букцину древних римлян (от bucca — ‘надутая щека’), татарский быргы, ухэр-бурэ (‘рёв небесного слона’) монголов и бурят, бхури бенгальцев и др.

Старый конь безусловно встрепенётся и даже вострепещет при звуках горна и тому подобное, а вот пойдёт ли он в пляс? Ни в коем случае. Даже сивый мерин Михалков не пойдёт, что говорить о жеребце Нагибине. Томить не в моих правилах: Сергей Михалков плясал исключительно под фанфары (итал. fanfara, от фр. fanfare — хвастовство; шумное изъявление чувств; шумное заявление), Юрий Нагибин — только под карнай.

Семисаженная латунная труба с прямым, реже с коленчатым стволом и колоколообразным раструбом, совершенно верно. Нет, мимо. Не Маяковский.

„А вы ноктюрн сыграть могли бы на флейте водосточных труб?” — спросил однажды мальчика Юру дядя Володя, друг семьи. Слывёт хамоватым, и вдруг обращение на вы к пацанёнку. Вопиющее несоответствие, я тоже так подумал.

Если забыть, что Маяковский будетлянин, такая чопорность ошеломит даже японцев, известных бескрайним попустительством детворе. Памятуя — ничего удивительного. Маяковский знал, чем пожизненно ушибить писателя. Сумеешь сочетать флейту Пана с водосточной трубой (waste water and excrement conveyed in sewers | Den Kanalisationskollektor | cloaca de Moscou) — печальник земли Русской, не сумеешь — малохольный скулёжник, завывала из подворотни, хлюпик, нытик, визгун и всё такое.

И коренной москвич Юра Фрумкин стал деревенщиком Юрием Нагибиным. Какой ещё Тальберг. Какой ещё Левенталь.

     Я, Хухриков Юрий Михайлович, коренной москвич в 4-м или даже в 5-м поколении. Мои предки были дорогомиловские ямщики. Мой прадед Степан Хухриков был старшиной дорогомиловских ямщиков. Он занимался перевозом грузов и пассажиров в районе Киевского вокзала. Раньше в том районе были Хухриков переулок, тупик и рынок. Хухриков рынок был перед Бородинским мостом, от МИДа, когда спускаешься к Москва-реке. Сам я родился в семье военнослужащего. Мой отец и дядя — военные спецы. Воевали с 14-го года и после революции с 21-го года работали в Главном Инженерном Управлении Генерального штаба, отец в звании полковник, а дядя — генерал-лейтенант. Я сам, будучи урожденным в 1924 году, учился и жил на Чистых прудах, напротив «Коллизея», сейчас это Театр «Современник».
     С 30-го года по 41-ый учился в 311 школе в Лобковском переулке, сейчас это переулок Макаренко. Я учился вместе с Юрием Нагибиным (это фамилия его матери, тогда он был Фрумкиным). Также учился с Женей Рудневой. Она была старше меня, перед войной уже училась в Авиационном институте. Вот такие люди, с которыми мне довелось учиться в школе.
http://iremember.ru/letchiki-shturmoviki/khukhrikov-uriy-mikhaylovich.html
     NB. Юрий Маркович ни в коем случае не желает прослыть Фрумкиным, даже отца произвёл в отчимы и перелицевал Левенталем. Почему?
     Юрий Маркович Нагибин (1920–1994) Налицо заурядное для родовых прозвищ ашкенази, говоривших на западном идиш, окончание ‘таль’ (от нем. Tal — долина, дол; падь; впадина, неровность почвы; zu Tal(e) fahren = ехать вниз по долине), и это немедленно сбивает с толку. В шорах западного идиш, с его благоуханными Блюменталями (‘Цветущая долина’), Зонненталями (‘Солнечная долина’), Розенталями (‘Дол, поросший шиповником’) и Лилиенталями (‘Лилейная падь’), родовое прозвище Левенталь — заумь.
     Полный бред, а ведь евреи как раз и славятся здравомыслием, достаточно вспомнить Владимира Ульянова (Ленина), чей прадед, раввин Мойша Ицкович Бланк, ради высшего образования своего сына Израиля перешёл вместе с ним в православие, да как удачно: сам Государь (Alexander Osvoboditel’) был восприемником обоих от купели (Das Becken für die russischen Taufen).
     Судите сами: нем. Levee — рекрутский набор; Leviathan — шерстомойка; Levirat — левират (вступление брата умершего в брак с вдовой); Levit(e) — левит (жрец в древней Иудее).
     То-то и оно, что жрец. Священническое сословие Израиля, колено Леви. Правильными производными от Леви (Levi, Lévy, Lévi) считаются Рошаль (Rabbi Shlomo Levi: Abbreviatur), Левик (Levik), Левин (Levin, Lewin, Levine), Левинсон (Levinsohn), Левинский (Lewinsky), Левит (Levit), Левитан (Levitan), Левинтон (Levinton) и Левинталь (Levinthal). При этом любой мало-мальски образованный еврей вам скажет, что Лёве (Löwe, Loewi) и Лёвит (Léwith) — чистопородные немцы, Левенгаупты (Levenhaupt) — шведы, Левенгуки (Leeuwenhoek) — голландцы.
     Левинталь в обойме, Левенталь — нет. Почему? Виленские раввины, вот почему. Israel Herbert Levinthal was born in Vilna, Lithuania on February 12, 1888 into a family with a long rabbinical tradition. Levinthal’s family emigrated to the United States in 1891 when his father became the rabbi of the orthodox community in Philadelphia” (www.jtsa.edu/x5348.xml).
     Особенно велико разнообразие Левинталей в Аргентине: Laeventhal | Lavental | Lawendel | Lebental | Leibental | Levental | Leventhal | Levintal | Levinthal | Lewental | Lewenthal | Lewintal | Loewenthal | Lowentahl | Lowental | Lowenthal (Levinthal Genealogy. Discussion about the Origin and Meaning of the Jewish Surnames — Finding relatives in Argentina. www.hebrewsurnames.com/LEVINTHAL).
     В России Левинталей не доискаться, одни Левентали на слуху. Памятуя о Levinthal Genealogy, ничего удивительного. В Венгрии, кстати, то же самое: János Jakab Löwenthal.
     Но это не ответ на вопрос, почему Юрий Маркович благоволил именно этому родовому прозвищу. Ради Левенталя он отказался даже от Тальберга, и правильно сделал: переводится ‘Бугор в Яме’. При этом со всей определённостью можно заявить, что перегласовка не меняет сути, Левинталь | Лёвенталь | Левенталь есть одно и то же колено Леви.
     Хам (от русск.-церк.-слав. хамъ  — ‘человек из простонародья’) вожделеет родовитости — вот и вся разгадка. Мама столбовая дворянка, так пусть и папа будет еврей высшей пробы. Но Левина прикарманил Лев Толстой; Левинсона — Фадеев; с Юрием Борисовичем Левитаном связываться опасно: вон какие у него заручки. Остаются Левик, Левит, Левинский, Левинтон, Левенталь и Рошаль. Всё-таки Левенталь. Почему? Потому что на Чистых прудах не один Юра Хухриков бредил небом. Отто Лилиенталь, человек-птица. Решено, перелицовываю Фрумкина Левенталем.
     Теперь вспоминаем, что каждый, у кого мать еврейка, является гражданином государства Израиль по праву рождения, а у кого один отец еврей — не является, надо заслужить. Почему так?
     Потому что исстари замечено: нередко случается исчезновение малейшего сходства с отцом у его детей от иноплеменницы. Дочь упомянутого выше Израиля (Александра Дмитриевича) Бланка Мария Александровна — вылитая бабушка по матери, Анна Беатта Эстедт; ни один из шестерых её детей на еврея даже близко не похож (кудряшки не считаются признаком родства с Авессаломом, а огненная рыжина ещё не повод призывать тень Исава). Про наружность Владимира Ильича Ульянова Хлебников сами знаете что сказал: лицо сибирского Востока. Вот вам и правнук раввина.
     Однако замечено и другое: если отец из рода Леви, расовая принадлежность так называемой дражайшей половины не имеет значения. Негритянка, китаянка — не важно. Дитя такой любви всенепременно унаследует внешность отца. Маймонид заявил на этот счёт следующее: мудрствовать бесполезно, ибо Господне чудо, аминь.
     При этом Юрий Нагибин ни капли не похож на иудея, но здорово смахивает на половецкие пляски, отскобленные от столбового дворянства. Следовательно, одни мечты про Хазарский каганат. Маниловщина. Борменталь Булгакова и Левенталь Нагибина — ягоды одного поля с пугалом (укр. одоробало, чуперадло, опудало, мацапура и страхопуд), на соломенной голове коего торчит ехидный нос Николая Васильевича Гоголя.
     А теперь всем кагалом во главе с Ю. Кувалдиным айда умиляться сказанию о народолюбивом болярине Кирилле Александровиче Нагибине, Der genetische Vater des Schriftstellers. NB ist beendet.

Юрий Маркович Фрумкин. Ни капли не похож на отца — Белла Ахмадуллина клянётся, что даже в языке (die Zunge, aber nicht die russische Sprache) бывшего мужа с отвращением осязала белую кость русского крепостничества.

Пиррова победа, если вдуматься: дворянская показуха (Potemkinsche Dörfer) матери пересилила, но еврейская выносливость (der Abzug der jüdisch) отца изошла в солнечное сплетение (Das Sonnengeflecht). Да какая выносливость: Амедео Модильяни спился от зависти, Нильс Бор без боя уступил дорогу Вернеру Гейзенбергу, а Чарли Чаплин подался в цыгане!

Но речь не о расовой сшибке (Die Schlägerei der Genotypen) в отдельно взятой личности, а о трубе. Под которую однажды сплясал Юрий Маркович. О карнае, да.

Не перегной дневников, а свежак челобитных (jemanden um etwas ersuchen). Последнее даже мне кажется смелым заявлением, поэтому сначала раскрою причину обнародования: авось привыкну.

Хорошее родовое прозвище Кувалдин, куда лучше Молотилова. Если ты кондовый первопрестольщик, а я понаехал тут — Кувалдин ого-го. Совершенно другое дело в сельской местности. Деревенские Молотиловы в леготу ставят на место дачников Кувалдиных: как называли при царе Горохе кузнечный молот балдой, так и называют.

Лично я страшно далёк от потомственного горожанства: до призыва в Красную Армию широко известный благодаря произведению «Формула Куликова» Серёжа Молотилов пахал землю. Пахал, боронил, сеял, жал, молотил: тятин возраст поголовно забрали на фронт, и образованный Серёжа бригадирил у малограмотных баб, включая маму.

И вдруг сын Вовочка известного своей неиссякаемой уживчивостью Серёжи Молотилова сводит старые счёты. У прохожих на виду. В переводе на язык древних римлян (см. лат. ‘furunculus’, от ‘furiare’ — “приводить в ярость”) — давит чирей в широко распахнутый глаз посетителя сайта «Хлебникова поле».

Не прыщ минутного раздражения, а многоглавый, сочащийся гноем нарыв души. Одна глава, вторая глава, третья глава и продолжение следует.

Грех-то какой. Мама дорогая, грех-то какой: под самый занавес Великого поста, на Страстной седмице. Что делать, что же мне делать.

Немедленно заткнуться, вот что. Никаких побоищ. Слава в Вышних Богу, и на земли мир, в человецех благоволение. Никаких побоищ и даже стычек.

Господи, а можно так: в Страстную седмицу мир и благоволение, а на Троицу — всем сёстрам по серьгам?

Тебе вредно поститься, дружок. Твои семь недель без минтая с картошечкой — семь недель ханжества, лицемерия и показухи. Тьфу на тебя.

Ах так. Ну, сейчас я им покажу. Ну, я им задам. Граждане порядочные люди, внимание сюда: Мамаево побоище отменяется — раз; предлагаю почтить память Юрия Марковича Нагибина вставанием — два.

Нет желающих, ну и плевать. Прошу себя садиться. Почему крокодиловы. Обыкновенные человеческие слёзы. Уголовники тоже плачут.


     Уважаемый тов. Молотилов! (не знаю, к сожалению, отчества, поэтому — так канцелярски). Не буду размазывать кашу по столу. Я готов подписать любую петицию в защиту посмертной жизни Хлебникова на русской земле. Я согласен с каждым Вашим словом, кроме одного упрёка, — о Мандельштаме я писал в «Дне поэзии» и настолько горячо, что вызвал неудовольствие начальства. Смогу ли я написать о Хлебникове, как он того заслуживает, — не уверен, просто не потяну, но написать статью о том, что нельзя отдавать гениального русского поэта западным спекулянтам, — могу. Напечатают ли её — другой вопрос. Во всяком случае, я это сделаю. Не преувеличивайте только моего влияния — его просто нет.
     Прошу Вас прислать мне всё, что Вы можете, о Хлебникове на московский адрес — живу я постоянно вне Москвы, но здесь нет чёткого адреса, а почту из московской квартиры мне привозят регулярно.
     Словом, у меня нет ни в чем расхождений с Вами.
С уважением
Ю. Нагибин   22 июня 82 г

Указанного числа гитлеровская Германия вероломно напала на СССР, а двадцать пять лет спустя клятвы Юрия Нагибина Распоряжением Президента РФ от 26 августа 2007 г. №437-рп. А.А. Мамаеву, И.В. Чудасову, Н.Н. Сиротину и О.А. Фадину было поручено подготовить CD «Дом-музей В. Хлебникова в Астрахани».

Подкрепляя Государственный заказ рублём, Президент особо подчеркнул своё желание ознакомиться с земным пристанищем В. Хлебникова не просто изнутри, а целиком изнутри, включая богатейшие фонды. Как известно, Владимир Владимирович то и дело шутит с намёком, вспотеешь вникать.

— Астрахань — город воблы и леща, — сказал Президент. — Я сам рыбак. Начитался в детстве Нагибина, и заболел рыбалкой. Один из любимых писателей, кстати. Он ведь и о Хлебникове написал. Да вы и без меня знаете.

— Знаем, знаем, — восторженно подхватили астраханцы, и ныне любой желающий может ознакомиться с fac simile Нагибина, заказав диск наложенным платежом.

Не так-то просто разобрать каракули, я тоже так подумал. Подумав, разобрал. Ох и давно это было: тридцать лет назад.


Дорогой В.С.
     С огромным интересом прочёл всё Вами присланное, мог бы читать ещё и ещё...
     Не всё понял — я математически туп как пень. Но говорю, что это гениально. Мне было бы крайне интересно продолжать знакомство с Хлебниковым и с тем, что вокруг него. У меня когда-то была книжонка «Нахлебники Хлебникова», к ним автор относил и Маяковского.
     Я понял так, что Вы пишете поэмы. Если есть возможность с ними ознакомиться, был бы рад и благодарен.
     Написать статью о Хлебникове для меня так же доступно, как создать теорию единого поля. Да разве я потяну? У меня нет ни знаний (я даже высшего образования не имею), ни такого понимания поэзии, без которого смешно браться за сверхтрудного Хлебникова. Да и вообще я профан в этих делах — просто беллетрист. Я могу его пропагандировать — и устно, и, возможно, письменно — не больше. Может, я когда-нибудь дотянусь до чувства Хлебникова — да ведь поздно, пожалуй, игра уже сыграна (мною, разумеется), а Хлебников всё равно будет ‹нрзб.›
     Но любимца молодежи из него не сделаешь.
С уважением
Ю. Нагибин   ‹23.07.82 г.›

Так-так-так, тут что-то не так. Пока смирялся, пропустил самую первую писульку.


Уважаемый Владимир Сергеевич!
     Благодарю за письмо, но сути дела не понял — старость, склероз. Мне бы чего-нибудь попроще. Вы хотите что-то прислать, но не рукопись, а что? Пластиковую бомбу? Присылайте. Что угодно лучше рукописи. Желаю Вам счастья в наступающем году.
Искренне Ваш
Ю. Нагибин   ‹31.12.81г.›

Сам вижу, нельзя проскочить мимо вкусовых пристрастий Ю. Нагибина. Чего-нибудь попроще, гм. Но это надолго, поэтому нетерпеливые прыгают на очередную прожелть, подцветку свежака. Попроще так попроще. Вот она, простота несказанная.


Вы уже знаете, чем заразил Нагибин Путина, теперь мой черёд тряхнуть стариной. Дело было так. Тринадцати лет отроду я проводил лето у бабушки, на родине отца. Деревня Берёзово (она же Малое Берёзово, она же Чувашево) после брежневского укрупнения приказала долго жить, но летом 1967 AD процветала со страшной силой. Лампочек Ильича всё не дождутся, зато радио в каждой избе орёт. Столбы не той мощности, я тоже так подумал.

— Что-то давненько не слыхать Никиту Сергеевича, — говорит мне, вечеряя под лучину, баушка Олья.

— Так его сняли.

— А живой?

— Вот уж не знаю.

— Дай Бог здоровья: пенцею нам колхозникам сделал.

А вы думали, почему это я в Хрущёва такой влюблённый. Бабушкина работа.

Тоже самое и с Нагибиным: её рук дело. Подробности.

За незнанием обоев, холодные сенки в избе внахлёст оклеены разворотами журнала «Огонёк». Оклеены и оклеены, всё равно читать недосуг: то рыбалка, то ныряем с плотика. Озеро прямо под окнами, называется Илясово.

Озёр в округе видимо-невидимо: Шарово, Дикое, Глубокое, Круглое. Илясово не широко, зато протяжно — вот бы и назвали Долгое. Нет, почему-то Илясово. Загадка. И деревня загадка: с тройным названием. Какое угодно напиши — всё равно письмо дойдёт. Главное, чтобы Туринский район. А то уйдёт в Берёзов, где Меншикова умучили.

Вообще-то Илясовых озёр близ Туринска целых три. Старопрежние, татарские названия. Багышевка, Мурза, Сусатка, Кокузовка, Балдашка (что я говорил про Кувалдина) — реки; Илясово, Бухтарасово, Азанкино — озёра; Шухруп, Шуфрук, Кибирева, Кальтюкова, Чукреево, Урусова, Усениново — поселения.

Бывшее Кучумово царство. Ермак Тимофеевич сплавлялся с Чусовой на Иртыш по Туре, покоряя Ивану Грозному сибирских татар. Карамзин, сам в прошлом татарин, пишет об этом с нескрываемым удовольствием. Власовцы пера не Солженицыным начались.


     Нагрузив ладии запасами и снарядами, легкими пушками, семипядными пищалями; взяв вожатых, толмачей, Иереев: отпев молебен; выслушав последний наказ Строгановых: „иди с миром, очистить землю Сибирскую и выгнать безбожного Салтана Кучюма”, Ермак с обетом доблести и целомудрия, при звуке труб воинских, 1 Сентября 1581 года отплыл рекою Чусовою к горам Уральским, на подвиг славы ‹...›
     Атаманы плыли четыре дня вверх по реке Чусовой, быстрой, каменистой, опасной, до хребта Уральского и между горами, под сенью их скал навислых; два дня рекою Серебряною и достигли ею так называемого пути Сибирского ‹...› Жаравлею и Тагилом вошли атаманы в реку Туру, уже в область Сибирского Царства, где в первый раз обнажили меч завоевания. На месте нынешнего Туринска стоял городок Князя Епанчи, который, повелевая многими Татарами и Вогуличами, встретил смелых пришельцев тучею стрел с берега (где теперь село Усениново), но бежал, устрашенный громом пушек. Ермак велел разорить сей городок; осталось только имя: ибо жители доныне называют Туринск Епанчиным.
Н.М. Карамзин. История государства Российского.
Том 9. Глава VI. Первое завоевание Сибири. Годы 1581–1584.

Змееобразные Илясовы озёра у Берёзова — старицы вихлястой Туры. Был или не был у Кучума мурза Ильяс, науке это не известно; а вот ил (сапропель, от греч. sapros — гнилой и pelos — грязь, ил) в озере действительно выдающийся: обеззараживает воду, можно смело пить. Озёрный перегной навсегда окрасил воду в цвет кока-колы и даже слегка подсластил — неисчерпаемая благодать березовлянам.

Усениново — коренное чалдонское село; Берёзово — приют блатных и нищих, смеётся Серёжа Молотилов. Молодая деревня. Основал её Роман Чувашёв, вот почему Чувашево. Сперва единоличная заимка, погодя понаехали Мингалёвы, Балакины, Новосёловы, Ильиных, Гусевы, Ершовы, Бушлановы, Пияйковы, Молотиловы. Неисчерпаемая благодать, вот и понаехали.

Молодая деревня: на пару с внуком первопоселенца Шуркой мы, бывало, процедим березовское Илясово бреднем от перéуси (самое узкое место, aestuarium Карпеевой речки) до самой переволóки (ещё не дальний конец, но Нижнее Илясово уже вот оно).

Шурка по колено в воде, я по самые ноздри. Босиком, но в толстых штанах и одевается телогрейка: может укусить ондатра. В телогрейке довольно-таки уютно, пока не обляжет всей тяжестью, когда выводняешься на берег. Одной рукой ухватился за лодку, другой придерживаешь клеч. Клеч в переводе с чалдонского — палка с верёвкой через плечо. Мой клеч всегда впереди шуркиного. Шурка чавкает ногами поодаль и бучит перед собой воду, чтобы рыба метнулась из тины в мотню. Надо знать, когда она ходит у берега, а не на глубине. Обычно мы с Шуркой прорежали тину без последствий для щурят и чебаков: ход рыбы знал дядя Ефим, да разве скажет.

Занятная подробность чалдонской вежливости: Ефим едва ноги передвигает, но для малолеток (ребятишка, робятишка) он дядя, ни в коем случае не дедушко. Тёта Фёкла, дядя Ефим — вот правильное обращение пацанвы к чужим старикам. Заглазно можно звать баушка Артемьиха, да. Войди в возраст, тогда разрешат звать по отчеству: Григорий Карпеевич, Илья Иосифович, Тихон Арефьевич.

Все чалдоны Чувашёвы нам сродни: Олья Артемьевна в девичестве была Чувашёва. Молотиловой она стала преступным образом, через грех предательства. Дело было так. Михей Молотилов вернулся с германского фронта сильно контуженный. Ещё не в Берёзово, а куда-то под Тобольск. Вдруг переселился, срубил избу и умер. Самый неказистый двор в деревне, тяп-ляп. И на том Царство Небесное дедушке Михею.

Осталась жена Александра и четверо детей мал мала меньше: Николай, Клавдия, Екатерина, Мария. На руках у Кольши мама и трое девок, а он сызмалу пристрастился лесовать, спит с ружьём в обнимку.

Одной дичиной сестёр даже в бесприданницы не воспитаешь, надо садиться на землю. Неохота. Или так: взять за себя работницу. Подходящих девок на выданье в Берёзово нет, идём в Пузыри сговаривать Олью.

Олья неудачно вышла замуж из Мингалей в Пузыри, за больного Илюху. Появляется ружейный стрелок Тургенев из Берёзова, на три года моложе Полины Виардо. Олья, иди за меня, всё равно Илюха не жилец. Другой раз не позову.

И Олья бросает кашлюна Илюху ради будущей мировой известности Серёжи Молотилова. Но я никогда не ставлю свечи за помин души рабов Божиих Николая и Ольги: дело тёмное, пускай сами разбираются.

Молотиловы, слева направо: Серёжа, Николай Михеевич и Петя. Собаки: Розка и Чукмар. Начало 30-х.Преступное замужество Ольи удалось: один за другим выскочили Петя, Серёжа и Нюра. Олья с мамой душа в душу на земле, сам подтаскивает дичину (олень по-чалдонски ‘зверь’, а утки за добычу не считались), ребятишку наперебой нянчат три сестры. Настоящий завод Форда: разделение труда. Хозяйство единоличное.

Ладно. Прогнали Колчака, и началось просвещение: „Мы не рабы, рабы не мы”. Кольше ликбез без надобности, сызмалу навострился читать-писать. Писать не буквы, а стихи. Отдельный разговор. Олья — ни разу не грамотная. И что. Целую зиму ликбез, но дальше буквы О не уехала. Далеко это или близко? Как посмотреть. Васса Захарова тоже упрела в ликбезе, но как ставила крестик на подпись, так и ныне там.

О чалдонской вежливости начато и брошено, а зря. Васса Захарова это Васса Захаровна Мингалёва, например. Сроду никогда березовляне своего по родовому прозвищу не назовут. Подразумевается, и больше ничего. Поэтому не Кольша Молотилов, а Кольша Михеев. Обзовут Молотиловым — крепко досадил. Сядь и подумай.

Кольшу не видали без газеты на побывке с промысла. Имеется в виду не самокрутка, так называемая козья ножка: постоянно читал в избе и даже уносил в лес, где у него были устроены избушки, так называемые балаганы. Дома топор в руки взять мама не допросится, но вы бы видели эти балаганы. Вот в кого я пошёл: в дедушку Николая.

Итак, прессу он использовал не на курево или портянки, а с целью вникнуть в новую жизнь. Ещё до колхозов было. Советская власть звала крестьянствовать сообща, но силком пока не тащили. Разъяснительная работа. Давайте создадим коммуну, предлагает березовлянам Кольша Михеев. Это как, любопытствуют мужики. Очень просто: всё общее. И бабы? Нет, бабы остаются в частном владении; общие орудия труда и скот. Как это общий скот? Очень просто: свинарник, например. От каждого по свинке, сообща выкармливаем, мясо делим по справедливости.

Поддались только на свинарник. Орудия труда — неизбежно придётся и конную тягу объединять. Страшновато.

Надо знать, что такое свиноводство на Берёзово. Глухой угол за Турой. Всё Кучумово царство на правом берегу, одни березовляне на левом; а севернее Берёзова — таёжное безлюдье. Одна только деревня Самоходы, столыпинские переселенцы. За Самоходами — вообще никого и ничего, тайга и тайга до вечной мерзлоты.

Внестойловое содержание, короче говоря. Куда хочу, туда и пятачок ворочу. В пределах разумного: тайгу свиньи почему-то избегали, ни одна не польстилась на сыроежки. Затяжной разлив Туры очень кстати: роскошные грязевые ванны. Думаете, почему свинья везде грязь найдёт? Первейшее средство от вшей. Вывалялась на топком бережку Илясова, обсохла до звенящей корочки, давай чесать бока о прясла поскотины. Подсос как бритвой срезало, попёр нагул.

Нагуляли свинки дородство, подходит время делить мясо по справедливости. Поступило предложение: всему голова Молотилов — ему свиную голову. М-да. На этом одна из первых в РСФСР коммун прекратила своё существование.


NB. И на меня перешло, надо же. Чудеса наследственности Ламарка: только в одиночку что-нибудь значу. Малейшая заединщина — пропало дело. Отпетый единоличник. NB ist beendet.


Тому подобные бывальщины укореняла баушка Олья в моей податливой памяти душными вечерами под звон комарья за марлевым пологом на окошке. Прекращаю дозволенные речи, напоследок о раскулачке.

Ольга Артемьевна Молотилова. Фото 1967 г.Не все домохозяева на Берёзово горюны Первой мировой, полномужицкие семьи быстро шли в гору. Взять Игната Ильиных: трое сыновей как на подбор. Сенокосы необъятные, земли под пашню — знай не ленись березняк раскорчёвывать. И раскорчевали дотла, осталось одно название деревни.

То да сё — и уже водяная мельница, к примеру. Где мельница, там и пароконная жатка. Где жатка, там и сеялка. Где сеялка, там и веялка. Где веялка, там и молотилка.

Так называемые кулаки. Добровольно-принудительное объединение середняков — раз, изъятие средств производства у кулаков — два.

Ладно, изъяли. Как же не обидно: про батраков на Берёзово сроду не слыхали, богатство горбом нажито. Обижаются по-разному: Ефим Игнатьевич ушёл в лес, на сопротивление. И сына взял. Знали, где у Кольши устроены балаганы, обосновались в одном. Долго ли, коротко — заходит переждать непогоду, обсушиться. Чукмар устарел, не взлаял на чужака. Или просто соседи, знакомый запах.

Как же не знакомый: отхожих мест о ту пору на Берёзово не знали. Вот ещё одна подробность чалдонского быта: по нужде ходили во двор. По-большому в конюшню, я тоже так подумал. Особый нужник Серёжа Молотилов учредил, уже когда стали с Аничкой и детьми гостить на родине. Кстати, о сквернословии. На Берёзово так: или вся семья матерщинники, или вообще никто. Серединки на половинку не бывало. У соседа грудные дети матом ревут, а у Молотиловых гнилого слова ввек не услыхать. Тоже чалдонская тайна.

Итак, Чукмар голоса не подал, открываем дверь балагана. Руки вверх. И целит в пупок: попался, краснопузый.

Это Иван был, который целил. Ефим Игнатьевич подлетает, хвать за обрез: не дури. Ладно. Восстание никто не поддержал, а самим надоело. Вернулись к мирному труду. Ну и что жили в лесу. Захотели и жили. Кольша помалкивает, не выдаёт. Но попросил Олью прятать от него ружья по престольным праздникам: мало ли.

Одно ружьё тулка, другое мелкашка. На белку, да. Один раз спрятала в завозне, второй, на третий про мелкашку забыла.

Престольный праздник на Берёзово Серафимов день. Приходят соседние деревни гулять. Пироги, брага. Обязательно борьба. Ребятишка поголовно борется, потом парни, а уже напоследок семейные мужики, кто любитель.

Главный боец был Семаха Новосёлов, слепой. Свои же братья глаза дробью выбили. За что? Не пускали пьяного в избу. А Семаха в окошко полез. Повредил бы всех. Медведь. Потом водили по соседним деревням в праздники на гармошке играть. Наощупь, ну и что. Вот кто играл так играл, залюбуешься. Находились дураки: выходи бороться. Ладно, давай. Одну только руку вывихнет — считай, повезло.

Да. И вот Николай удумал бороться с Иваном Ефимовым на Серафимов день. Полтора Николая в плечах. Иван очень просто ложит его на лопатки. Николай встаёт, и бежать. Побежал и побежал, мало ли. Живот схватило.

Не живот, а хватает мелкашку с гвоздя — и на поскóтину, где гулянье. А Ефим Игнатьевич его ждал не на поскотине, а ближе. Знал, чем кончится может. Сильный мужик. Хватает Николая в охапку: не дури. Завалил бы Ивана в глаз, ну и что мелкашка. И получай срок, да.

На войну Ильиных отца и сына одновременно с Николаем призвали, вернулся только Ефим Игнатьевич. И стал председателем колхоза. Вот вам и кулаки.

Writer Yuri Nagibin. 3.01.1966. Author: V. MalyshevПро Николая Молотилова можно рассказывать бесконечно, если бы не Юрий Нагибин: обижается, что чалдонство затянулось ему в ущерб. Иду навстречу пожеланиям советских писателей. Итак, сенки в избе были оклеены разворотами «Огонька».

Надо знать, что такое журнал «Огонёк» о ту пору: с руками отрывали где угодно, в Москве и на стойбище оленеводов. Засилье Никиты Сергеевича прекратилось, а Брежневу грудь под звёзды ещё не расширили, усиленно выказывал скромность.

Я вчера скачал подшивку за 1966 AD, авось отыщу нужное. Листаю. Заметка в чёрной рамке о С.П. Королёве. Вот когда страна впервые обомлела от его застенчивой улыбки. Сергею Павловичу было трудно улыбаться шире: перелом обеих челюстей, нижней и верхней. — Пить хочешь? — спрашивает следователь на третьи сутки допроса. — Хочу. — На, пей, — и графином по зубам.

Отчёт о съезде КПСС опускаем за ненадобностью, в сухом остатке — нагибинский очерк «Бессрочная вахта» и список лауреатов Ленинской премии: Михаил Ульянов за роль Егора Трубникова в «Председателе». Поскольку рассказа «На тихом озере» в этой подшивке не нашлось, одно из двух: либо напечатан до 1966 AD, либо в первой половине 1967 AD.

Потому что во второй половине года я его уже читал.

Не весь, а незаклеенные места. Зато каждое утро. Хоть полстроки, но каждое утро. Ибо рассказ Нагибина оказался не просто у рукомойника, а на уровне глаз.

В сенках крохотная бойница на запад, поэтому для прицельного умывания распахиваем входную дверь. Не в три погибели для сбережения тепла | толстенную | плотно притёртую дверь в жильё, а полномерную щелястую в сенки с крыльца. Распахиваем предварительную дверь, и перстами пурпурными Эос тотчас выхватывает из потёмок рассказ Нагибина.


NB. Εως, утренняя заря Эллады. Какой смысл вскакивать на рыбалку затемно: зорька на Илясовом вот она, под окнами. Бряк-бряк соском умывальника, хвать удочку — и на берег.
     Баушка Олья в ладу с Балакиным, предоставил весло и лодку вплоть до особого распоряжения. Сам не рыбак, а грести смерть как надоело за время разлива. Малейшей коряги нет, чтобы пропороть днище. Разве что врежется в плотик. Врежется — даже лучше: навсегда соседка в долгу. Дома допито — прямая дорога к Артемьихе: подай. А вы как хотели. Деревня стоит на трезвом расчёте, исключая родню. Главное, береги весло.
     Перевернул, спялил в воду, оттолкнулся и тихонько пробираешься вдоль берега по тине, закидывая в чистое место. Где-нибудь да клюнет. Добыл, вогнал весло в дно, прихватился, закинул туда же.
     Где чебак, там и окунь, если на червя. На хлебный мякош — только чебак. Местное название плотвы, она же сорога. Если катышек перед забросом окунуть в анисовые капли — чебак просто с ума сходит иной раз. На карася не действует. Линя вообще на удочку не поймать, вот какой привереда. Самая вкусная рыба в Илясовом, линь. Баушка Олья постоянно у дяди Ефима припрашивает. Мяконькя.
     Не клюёт — двинулись дальше. Драгоценные воспоминания. NB ist beendet.


Не хухры-мухры напечататься в «Огоньке» 1967 AD: ноябрь выкатился эвона каким кругляком. Если рассказ пришёл к оленеводам и хлопкоробам в знаменательном году, писатель Юрий Нагибин оказывается любимчиком, на особом счету и всё такое. Но этой подшивки в Сети нет, жду с нетерпением.

Любимчиком или гонимым — почём было знать мне тогда. Главное дело, прочитанное поразило и запало в душу. Краткое содержание рассказа «На тихом озере».


Одного хапугу рыбацкое начальство сговорило поперёк хода угря на нерест возвести плотину. Зачем разрозненный улов, окрутим новобрачных разом. Перегороди протоку, вот задаток. Окончаловка того лохмаче.

Звать хапугу Вальков. Пошелестел задатком Вальков, да и стянул из бруса как бы частокол на укосинах, достаточно высокий. Берега протоки обрывистые, плотина высокая — ни оползти сбоку, ни перепрыгнуть угрям. Западня.

Смеркалось. Только собрался наш строитель чудотворный восвояси, вдруг налетает гроза. И надо ж такому случиться: одновременно с этой кутерьмой вошла в протоку рыба, кишмя кишит. Человек с понятием не удивится. Именно в дождь, чтобы не оцарапать брюхо на переволоках. Знают, где спрямить. Влажная трава — так же тина.

Обсела округу тьма египетская, и вдруг ударяет в дерево молния. Не в постороннее дерево, а именно в тот вяз, под которым притаился хапуга. Запросто можно ослепнуть, а Вальков наоборот — прозрел. Заговорила совесть. Скидывает брезентовый дождевик и хватает лом, крушить своё детище. Не тут-то было.

Считается, что ломать — не строить. Смотря в какой обстановке ломать. В спокойной обстановке — да: вгоняем лом в паз, наддаём хорошенько — скоба и отскочила. А тут настоящий Сталинград глазами немцев: залпы орудий, зарево пожарищ и вся Волга шевелится от неприятеля — наступает ради жизни на земле.

Надо знать, что такое разъярённый угорь: тот же крокодил. Не подходи, когда препятствуют продолжению рода. Добро бы препона в Атлантике, когда рыба утомлена; нет, в самом начале пути. Вальков понимает, что к угрям лучше не соваться — порвут, как Тузик грелку.

Понимает головой, но сердцу не прикажешь: сам погибай, а товарища выручай. Главное, чтобы причинное место не отъели: хотелось бы завести семью. Но это уж как повезёт.

Ладно. Давай прорываться к плотине по угрям, аки посуху; прорвался без труда. И что. Хотел пробить полынью — какое там. Лом ровно в смоле увяз, насилу вытащил. Вот как сплотилась рыба.

Приходится карабкаться на хребет плотины. Вскарабкался, неизбежный вопрос: куда прыгать. У любой рукотворной запруды, включая насыпные, различают два так называемых бьефа; верхний бьеф — напорная сторона, нижний — сработочная. Ежу понятно, что вести проран с нижнего бьефа крайне опасно: тот же смывной бачок с точки зрения сами знаете чего.

Остаётся верхний бьеф. Была не была — и сиганул щучкой. Головой вперёд, а вы как хотели. Но строго позади лома, чтобы не получить сотрясение мозга. Настоящий кит нарвал, я тоже так подумал.

И нарвался — давай его терзать. Случайно повезло: подштаники из парашютного шёлка и ватник навеки провонял соляркой, а то и живу не бывать. Страшным усилием раздвигает брёвна, образуется проран. Этого достаточно, если вспомнить о перепаде на бьефах: немедленно пошёл размыв тела плотины. Лавина угря втянулась в бездну, образовался из рыбы как бы вихрь, см. Chris Drury (b. 1948 in Colombo, Sri Lanka). Carbon Sink. 2011. University of Wyoming’s campus.

Валькова как пить дать засосало бы в Саргассово море, но выручил дружелюбный лом: рывками подтягивался на нём к берегу, вонзая в дно протоки. Архимед умолял дать ему точку опоры, Вальков брал её без лишних слов: почувствуйте разницу воспитания.

Вымахнул осклизлые объедки подштаников на сушу, ощупал причинное место — не судьба монахом доживать — и падает бездыханный в какой-то пепел. Есть ещё порох в пороховницах: к утру оклемался, и своими ногами уходит в счастье. Невероятно редкий случай у Нагибина, чтобы женщина ни разу не отдалась по ходу действия, даже подол не задирали.

Таким образом, пережиток прошлого Погоня За Длинным Рублём художественно вскрыт, изобличён и осмеян. Из чего произошёл болотно-бурый пепел близ обугленного вяза, куда рухнул растерзанный Вальков? Из дождевика. Не из гриба дождевика, а из плаща. Ну что из плаща. А то, что Длинный Рубль в воде не тонет и в огне не горит. Не горит, а скукоживается в ничто.


Такое западает в душу впечатлительного подростка, и не только Путина. Лично я, например, усвоил: нажива на чужом горе не к добру. Со временем появилась даже некая склонность к бескорыстию, потому что горюнов не перечесть, а я благоденствую, когда не отвлекают по пустякам от изящной словесности. Царство Небесное баушке Олье: вовремя догадалась оклеить сенки «Огоньком».

Ничего подобного, не баушка. Проделки Велимира Хлебникова. Уж кто был с огоньком (Die äusserliche Abbildung des inneren Zustandes), так это Хлебников. Был и есть. Заскучает на том свете — айда на этот, развлечься. Коли тебя обдала ознобцем волокнистая тень с отблеском величия — он, Велимир Хлебников. Стало быть, началось представление.

Действующие лица: черти полосатые.

Исполнители: обязательно включая тебя.

Зритель не всегда один, иной раз двое.


Как голубь, если налетается,
Вдруг упадает в синий таз,
Я верю, Пушкина скитается
Его душа в чудесный час.
И вдруг, упав на эти строки,
Виет над пропастью намеки.
Платком столетия пестра,
Поет — моей душе сестра.

Тени Пушкина тоже неймётся: над вымыслом слезами обольюсь. Не знаю как ты, а я развлекаю исключительно тень Хлебникова, потому что слезу выжимать не имею привычки. Сейчас докажу.

Итак, Илясовы озёра — так называемые старицы, то есть участки древнего русла Туры. Есть мнение, что Западно-Сибирская низменность неоднократно погружалась в пучину вод. Нисколько не сомневаюсь в правоте Помпония Мелы (Pomponius Mela) относительно древнего Каспия (Caspium mare): именно залив Скифского океана (Scithicus oceanus) через Тургайскую ложбину. Только стена воды с норд-оста способна вывихнуть русло Туры близ Берёзова на зюйд-вест, иного объяснения не нахожу. Это явление природы неизбежно повторится, отсюда вывод: качай нефть без зазрения совести. После нас хоть потоп, да.

Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать: вот они, озёра Илясовы. Узкие, длинные, вертлявые. Следовательно, весьма тихие: негде разгуляться волне даже в бурю из песни про Ермака. А сейчас перечислю странные совпадения.



Странное совпадение первое: рассказ Юрия Нагибина называется «На тихом озере». Странное совпадение второе: родовые прозвища Молотилов и Хлебников очень близки по производственному признаку (обработка и оборот зерна). Странное совпадение третье: с Нагибиным в башке Илясовы озёра и Тура близ них делаются очень похожи на угрей. Глядя с большой высоты. Со спутника, да. Именно клубок угрей у плотины Валькова.


NB. Ни в коем случае не первая половина 1967 AD: в 1966-м вышла одноименная с названием рассказа книга. С какой стати «Огонёк» будет перепечатывать бывшее в употреблении, делается с точностью до наоборот: сталевары и чабаны опробовали новинку, столичные обозреватели одобрили — верстай в твёрдый переплёт.
     Не только сверстали, но эта книга уже была у меня под рукой: Вовка Мельничук подарил на день рождения.
     Все знают, что этот день я всячески скрываю, не говоря о праздновании: ещё не хватало. Красный день вероятного противника, и я туда же ликовать. Не дождётесь.
     Итак, Мела дарит мне книгу, а я убываю к баушке Олье. Даже не перелистав. Лучше бы «Двадцать тысяч лье под водой» подарил, думаю. Какой-то Юрий Нагибин. Обидно, когда тебя перепутают с Домом престарелых.
     Почему, спрашивается, такая заминка с отъездом, давным-давно учебный год позади. Потому что весенний разлив Туры, только на лодке можно добраться.
     Кстати о лодках: никаких дощаников, одни долблёнки у чалдонов. Делаются из цельного ствола тополя. Не из того тополя, что портит горожанам лето своим гадским пухом, а из чёрного тополя. Называется осокорь. Сам я такого дерева в глаза не видывал, и вот почему: лодки нужны всем, а где растёт осокорь — знал один дядя Ефим, да разве скажет.
     Вообще ничего никому не говорил: постоянно трубка в зубах. Страстный курильщик, даже спал с трубкой. Наверняка преувеличение. А что самый лучший рыбак в округе — да. Нельму в Туре добывал наплавной мерёжей.
     Вернёмся к счёту странных совпадений: четвёртое. Я омываю душу Юрием Нагибиным по правую руку от умывальника, и в это самое время на Гайве поджидает книга рассказов навеки любимого писателя, обезображенная надписью „Вове Молотилову от Вовы Мельничука в День рождения. Желаю успехов в учёбе”. Do ut facias. Каково бескорыстие: двоечник благоволит отличнику. Нарочно не придумаешь, а ведь Хлебников именно привык шутить: никто не смеётся, кроме него самого.
     По приезде немедленно проглатываю бесценный подарок Мелы, а с сентября пожизненно даю списывать: святой человек. И пошло-поехало, давай приобретать книги Нагибина одна за другой.
     Всего перепахали его рассказы о детстве, например. Захотелось подражать высоким порывам. Как известно, Юрий Маркович воспитал в себе страшной силы любовь к звукам чудным, особенно проявилось в зрелом возрасте: ежевечерне будоражил Красную Пахру. Даже Твардовский трезвел под Беньямино Джильи, бывало.
     Нагибину медведь на ухо наступил (he had no ear for music), но не сдавался на милость Марсия, а продолжал поклоняться Аполлону: слушал, слушал и слушал часами на сон грядущий. Лучший способ чистки души, почти молитва.
     У меня со слухом порядок, о чём неложно свидетельствуют соответствующие корочки. Ну и что корочки, у кого их на Гайве нет: спасибо Григорию Борисовичу Бруку, благоустроителю местного оазиса искусств. Но вовсе не из-за Брука я замираю под Карла Мария фон Вебера и Франца Шуберта, а уж как замираю под Антонио Сальери — отдельный разговор. Ну, Пушкин, ну сукин сын, ну погоди за Антонио Сальери! NB ist beendet.


С высоты — значит проделки Хлебникова. Всевозможные вчерахари, прошлецы и нехотяи возымели желание поставить его на вечный прикол, чтобы кормиться близ. Не тут-то было: ещё Асеев подметил, что пришивать эту бродячую тень — напрасные хлопоты. По Асееву, тень Хлебникова 1. скитается по своей прихоти; 2. невозможно угадать её местоположение даже задним числом.

Первое всецело приемлю, со вторым не соглашусь: задним числом иной раз можно. Летом 1967 AD тень Хлебникова зависала над точкой 58°12′00″ северной широты и 63°13′00″ восточной долготы. Над Берёзово, да. Высоту зависания определить не берусь, но вороне там не бывать.

Каким образом Тень оказалась в указанной местности? Очень просто: неподалёку Павдинский камень. На этом я прекращаю дозволенные речи.

Не подлежит сомнению, что Велимир Хлебников ещё летом 1967 AD выбрал Юрия Нагибина в свои заступники. Тогда же, очевидно, было решено, кому приступать с ножом к горлу. Лично я звонким вестником добра сроду себя не воображал, но и обухом по голове не злоупотребляю. Вопрос: как урла называет лезвие ножа? Молодчаги. Перо к горлу — золотая середина между обухом и трубой ангела.

На этом я целиком и полностью прекращаю дозволенные речи: Нагибин уже вне себя, как тот угорь у плотины.


     Дорогой В.С.! Грызёт меня это дело. Перечитал снова все материалы, завтра жена пойдёт выпрашивать в филиале Ленинки Собрание Хлебникова на дом. Но не по силам мне это. Возможны такие варианты: В. Каверин — он мог даже знать Хлебникова, кроме того, он с тыняновского подворья, что тоже немало. Вячеслав Иванов (сын Всеволода) — профессор, доктор литературоведения и вся его группа, которую ставят очень высоко. Он занимался периодами Хлебниковым. Лотман — столь популярный на Западе. У всех этих людей больше возможностей громко, квалифицированно и веско сказать о Хлебникове, чем у меня.
     Я не хочу устраняться, но я в растерянности. Наверное, я мог бы в соавторстве с Вами сделать статью, вернее, спаразитировать на Вашем материале, что для пользы дела — не беда. Но я не имею дела с «Литературкой» и не обращусь туда даже ради Хлебникова. Это вопрос принципиальный. Остаётся «Литературная Россия», хотя она слабовата. А может, для начала сгодится? Может, кого-то подтолкнёт? Я не уверен, что «Лит. Россия» выступит, но шансы есть. С ними я могу разговаривать. Можно и с Ц.К. сходить. Один я не справлюсь. Я беллетрист и только. На пару с Вами — авось что-нибудь и выйдет. Что Вы об этом думаете?
C уважением
Ю. Нагибин



Уважаемый В.С.!
     Начал скорбный (в силу зацикленности, отсутствия знаний и, если честно говорить, права) труд над статьёй о Хлебникове. Стыд приму я, но моральная ответственность на Вас — искусителе. Буду безбожно пользоваться Вашими материалами и формулировками. Что из этого выйдет — не знаю. Мне всё-таки хотелось бы сослаться на Вас, и я прошу Вас сообщить, кем Вы работаете. Я Вас не скомпрометирую, но сниму некоторую тяжесть с собственной души. Я никогда не эксплоатировал чужой труд даже ради благородных целей.
     Но иначе мне не справиться. Каверину тоже не справиться, но у него преимущество “свидетеля происшествия”. Крепко Вы его отстегали. Неудивительно, что он взвился. В Л.Г. я не печатаюсь, у меня нет выбора: Л.Р. и «Литучёба». Вот мои возможности. Работу закончу 15–20 сентября. Перепечатаю и вышлю Вам.
Ю. Нагибин

Человек слова: перепечатал и выслал две копии. Одну я поправил и вернул владельцу, а ту, что без помарок — присвоил по праву сильного. И заглянул в тыняновское подворье.

— Здравствуйте. Ищу заступников Хлебникова.

— Вам не сюда, — отвечает свидетель происшествия. — С Хлебниковым всё в порядке, гораздо больше меня беспокоит небрежение памятью Юрия Николаевича Тынянова.

Ба, да ведь и я свидетель происшествия. Готов подтвердить под присягой: «Новый мир» порезал Нагибина не сильно, разве что заглавие сократили вдвое: первоначально статья называлась «Напоминание о Хлебникове».

Зачем напоминать, Хлебников достаточно известен. Давайте так: записки ботаника. Захотелось поделиться наработками последних лет по семейству пустоцветных.

Маяковский переопылился, а Хлебников не успел, умерев. Передовому цветку положено быть о пяти лепестках, а у Хлебникова четыре с половиной. То ли наш, то ли не наш. Ваше, товарищ Нагибин, мнение — наш; а вот Георгий Мокеевич советует не спешить с выводами.

И вообще, так не годится. Хотя бы сопроводительная записка, что здесь и откуда из Хлебникова. Да вы ещё ссылаетесь на неосуществлённое издание дневников художника Митурича. Хотелось бы уточнить, кем и где оно готовится. Не в стане ли врага?

Делать нечего, раскрываем карты: я не я и лошадь не моя. За первоисточники отвечает наладчик Молотилов. Простой рабочий, да. Родом из народа. Урал, становой хребет страны. Как говорится, парень свой. Сейчас позову.


NB. 17 февраля 1983 AD получаю телеграмму от Нагибина. Просит срочно созвониться со Свердловой из «Нового мира». Забавно, что принесли во время передачи о хранителе родового имения Пушкиных Семёне Гейченко, где Нагибин был ведущим.
     Звоню Свердловой. Просит изложить это, это и вот это письменно. Звоню Нагибину. Слышимость настолько плохая, что разговариваем через Аллу. Говорит, что статья сокращена вдвое: „Сейчас все в пересёре”.
     Вечером отправляю письмо в «Новый мир». 25 февраля звонок из Москвы. У Свердловой вопросов больше нет, благодарит и обнадёживает: „Думаю, что статья будет напечатана”. Так оно и вышло, см. Новый мир. 1983. №5. С. 253–260. NB ist beendet.


Почему возник «Новый мир»? Очень просто: пошла масть. Судя по Дневнику, велись переговоры не только о Хлебникове:


15 марта 1983 г.
     Сегодня закончил сценарий о Кальмане. Вместо ожидаемого облегчения, дурное и раздраженное состояние. ‹...› Скорее всего, разозлил рассказ Аллы о том, как изуродовали в «Новом мире» «Болдинскую осень». Редакторша сказала, им „самим стыдно”. Так зачем было корежить, почему не предоставить порчу цензуре? Так нет же, охота перед цензурой выслужиться, вот, мол, какие мы бдительные. А на цензуру — сегодняшнюю — всё равно не угодишь.

На цензуре начала 1983 AD следует остановиться хотя бы мельком: первые звоночки Смутного Времени. Умер Леонид Ильич, заступил Юрий Владимирович. Закрутим гайки, разболтались тут без меня. Народ воспрянул: этот наведёт порядок, давно пора. И что. Безнадёжно больной человек, гнилые почки.

Никто этого не знал, и пересёр (каков словотворец Нагибин, пальчики оближешь) наблюдался нешуточный. Волокита может стоить тёплого местечка, изображаем предельную деловитость. Когда я буду рассказывать о Мае Митуриче, снова мелькнёт 25 февраля 1983 года. В этот день состоялось решение Министерства культуры РСФСР о создании Дома-музея Велимира Хлебникова в Астрахани. Не окажись Андропов живым трупом, Музей открыли бы к 100-летию со дня рождения. Открыли ровно десять лет спустя, уже в другой стране.


Дорогой Владимир Сергеевич!
     Спасибо за справку, жена передала её в «Новый мир». Там продолжают делать вид, будто напечатают статью.
     Я даже не знал, что справку послал М.П. Митурич-Хлебников, видимо, Алла не передала мне его письмо. Сейчас её нет, и я не могу проверить, так ли это. Никаких предложений его я покамест не получал, следовательно не мог на них откликнуться. Я только что приехал, а жена только что уехала. Но она скоро вернётся и всё выяснится.
     Подлинников Тивадара Чонтвари я не видел и даже не знал, что такой есть (или был). Я был чудовищно занят и ходил только в музей западной живописи, где получил немалое наслаждение от подлинников Эль Греко, Тинторетто, Вермеера Делфтского и Брейгеля, был ещё хороший Корреджо и превосходный портрет дамы кисти Гойи, которого я вообще не люблю. Рафаэль (Мадонна Эстергази) меня не тронул. Наверное, Чонтвари находится в музее венгерской живописи, но я туда не ходил, боясь встречи с Мункачи. Был я на выставке современных художников и в двух мастерских — видел интересные вещи. Много хороших фильмов и один любопытный спектакль. Ездил в Печ, где установлено поразительное распятие современного скульптора. Вообще, Венгрия — очень хорошая страна. Интеллигенция знает кое-что о Хлебникове и чтит его.
     Благодарю за посвящение мне «Поклона Великой Тени», с нетерпением жду книгу поэм.
Искренне Ваш
Ю. Нагибин   ‹июнь 1983›

Справка Мая Митурича была составлена им по моей просьбе. Рапортичка о подготовке издания дневников и воспоминаний отца. Нет, не в стане врага. Враг с руками отрывал эвона когда, но у советских собственная гордость.

Однако эти подробности не пригодились: статья Нагибина была уже на выходе. Не на выходе из ящика стола Свердловой, а уже напечатали. Сейчас вернётся Алла и привезёт. Надписываем и высылаем в Пермь. Но это завтра.

Предоставляется возможность сопоставить Дневник Юрия Нагибина с его письмами той поры. Итак, Венгрия.


6 июня 1983 г.
     ‹...› Принявший нас советник по культуре сообщил, что отношения с венграми ухудшились. Они всё сильнее тянутся к американцам, ходят на все их мероприятия, а наши игнорируют. Эта встреча устроена в расчёте на мою популярность в качестве автора сценария о Кальмане, которого венгры терпеть не могут. Венгерское кино обратилось к военной теме и выдало на-гора большой фильм об уничтожении нашими войсками их 5-й армии, поспешавшей на выручку Паулюсу. После этого в газетах появились крайне недружественные высказывания венгерских молодых людей в наш адрес. Для них оказалось полной неожиданностью, что мы так лихо и беспощадно уничтожали их отцов и дедов. Мы заявили официальный протест и против фильма, и против газетной кампании. В ответ фильму присудили высшую премию. „Вы понимаете, что в сложившихся обстоятельствах совместный фильм о Кальмане приобретает особое значение, — заключил советник и добавил. — Надо опровергнуть утверждения венгров, что с русскими вообще нельзя иметь дела”. ‹...›
13 сентября 1983 г.
     Были неделю в Венгрии. ‹...› День на Дунае несколько поднял Аллин дух, но турне по магазинам подорвало ее веру в социализм даже в венгерском исполнении. Барахла навалом, а купить нечего. Мнимо хорошая, на деле недоброкачественная — на жиру — ресторанная еда, вспучивающая брюхо горой, ‹...› заключительная накладка с гостиницей и чудовищный отъезд (будапештский аэропорт самый страшный в мире) — довершили картину. Чуда не свершилось. Уезжали без слёз. И всё же их жизнь несравнима с нашей. И дело не в продуктовом обилии, не в лёгком быте, а в самосознании граждан, в отсутствии черной, всё разъедающей лжи и одуряющего страха.

Лично у меня впечатление, что про брюхо горой можно было не писать даже для себя, любимого. И много чешуи. То ли дело в письме: „Вообще, Венгрия — очень хорошая страна. Интеллигенция знает кое-что о Хлебникове и чтит его”. Коротко и ясно.

Вежливый и предупредительный даже в мелочах — вот какой собеседник был Нагибин. Представить невозможно, что наедине с собой такие побоища. Не издёвка с подковыркой, а клочки по закоулочкам. Почему Нагибин в Дневнике опускается до оголтелой ругни, спрашивается. Потому что высмеять кишка тонка. Сам виноват: когда раздавали чувство юмора, стоял в очереди за чувством к женщине.


NB. Однажды Бэмс горячим шёпотом признался мне, что не может поверить, будто бы Ленин отправлял естественные надобности. Одноклассник Олег Гончаровский, Бэмс. Признание Бэмса я исказил из соображений приличия: это слово мама запретила повторять ещё в ясельках. И целый ряд других слов. Ладно уж, сделаю исключение. А то уже захихикали про Инессу Арманд. Бэмс выразился грубо, но без двусмысленных намёков: не могу поверить, говорит, что Ленин срал. И только тут я сообразил, что никогда не задумывался о подобных вещах, а надо бы. Учение Диогена Синопского, да. Высокое и низкое в их неразрывном единстве.
     Ленин — самый человечный человек, вылитый ругатель Нагибин. Юрий Маркович выговаривался в ящик стола, а Владимир Ильич в свободную печать, вот и вся разница. Простой пример: окрестил Троцкого Иудушкой. Иудушка Троцкий, политическая проститутка. А как припекло, назначил наркомвоенмором (1918–1924). И что. Гражданская война позади, приступаем к мирному строительству. Хорошо разбирался в людях, но ругатель был скаженный. Вылитый Нагибин. NB ist beendet.


Приятнейший устный собеседник, ни за что не догадаешься по почерку. Выкладываю оцифровки очередных писем, а потом свои впечатления о личной встрече.


Дорогой Владимир Сергеевич!
     Вы человек скорый на выводы, поэтому, не успев ничего прочесть, лишь получив Ваши стихотворения и поэмы и сопровождающее их письмо, спешу сообщить об этом, не прочитав ещё ни строчки. Читать буду с сегодняшнего дня — без спешки. Благодарю Вас за подарок.
     Я торчу в санатории, куда мне жена привезла Вашу папку.
     Два слова о нашедшем объяснение, но всё равно неприятном недоразумении с М. Митуричем. Там, где я живу постоянно — в 40 км от Москвы, нет точного почтового адреса, да и вообще почту носят так нерегулярно, что я отказался от всех подписок. Почта приходит на московский адрес, и я её аккуратно получаю — через жену или шофёра, сам я на квартире почти не бываю, даже оказавшись по делам в Москве. Мне там делать нечего. Но в отношении бандеролей у нас выработалась “необязательность”. Дело в том, что они приходят почти каждый день и содержат непрошенные и нежданные рукописи начинающих писателей. Раньше я их читал, тратя на это уйму времени и сил. Сейчас у меня осталось слишком мало и того, и другого. Жена сразу отсылает их назад, а для этого их надо вскрыть, посмотреть, выстоять очередь на плохо работающей почте и т.д. Конечно, это её не радует, равно и шофёра, которому тоже приходится этим заниматься. Когда я в отъезде, они просто ничего не берут, и рукописи — бандероли — преспокойно уходят назад. Кстати, так мы накрылись с зернистой икрой, посланной из Петропавловска-на-Камчатке актрисой, играющей ‹заступницу›. Видимо, та же участь посылки и письма Митурича. А что там ещё было, кроме предложения стать членом Комиссии по лит. наследству? Ведь для одного этого не нужна бандероль? Может, опять икра?
     Кстати, я не уверен, что вошёл бы в такую Комиссию — в этом была бы какая-то наглость. Нагваздал по подсказкам статейку и сразу полез в специалисты. Так что лучше даже, что я об этом не знал. Я впервые слышу, что Огнев — секретарь Союза. Он человек достойный, уважаемый, хотя у нас вообще никого не уважают, и это чувство заменено боязнью. Огнева не боятся, поэтому не слишком обольщайтесь насчёт его мощи. Кузнецов — просто гадина. Карьерист и больше ничего.
     Всего Вам доброго. По прочтении сразу напишу Вам.
Искренне Ваш
Ю. Нагибин



Дорогой Владимир Сергеевич!
     Прочёл стихи — большое впечатление. Хотя должен признаться, что я недостаточно подготовлен к такой поэзии. Она требует много знаний, а их у меня нет. Особенно слаб я во всём, касающемся восточной мудрости, поэзии и истории. Как-то так случилось, что это белые пятна в моём крайне небрежном образовании — я ведь ничего не кончил и так и не ликвидировал. Когда я сделал попытку приобщиться духовным ценностям Индии, мой мозг оказался слишком инертен и невосприимчив. И понятно, подобный пробел в моей духовной жизни очень затруднил мне путь к нежной сердцевине Вашей поэзии, хотя я сознаю её значительность, силу и волю.
     Но вообще Вашим стихам будет нелегко продраться к читателям. Как я ни тёмен, по сравнению со многими другими я что-то знаю, большинство же читателей темны, как безлунная ночь.
     Очень понравилось мне Ваше письмо В. Васильеву (спасибо за книгу), интересно, какая будет его реакция. И будет ли вообще. Вы сильный полемист, мне кажется, он предпочтёт отмолчаться.
     Он упоминает меня мельком и глупо: никто никогда не сравнивал Платонова со мной, мы принадлежим к разным поколениям. Меня сравнивали с ним — в плане ученичества, его же со мной сравнивать просто не могли — меня не было.
     По-моему, Васильев принадлежит к той же категории, что и Чивилихин. Это гнусные люди. Достаточно вспомнить, что Чивилихин писал о Гумилёве, сыне поэта, мученике. Какие-то Васильевы крутились в «Нашем современнике» в пору загнивания журнала, когда я ушёл из редколлегии, следом ушёл Астафьев. А сейчас, вроде, и Троепольский. Во всяком случае, он сказал мне, что подал заявление об уходе.
      Когда Вы были в Москве, если были, я находился в санатории, о чём писал Вам. А вернулся домой уже в Новом году, с которым Вас поздравляю. Оперативный способ встречи со мной сложен — машина у меня тут, шофёр тоже сосед, а электрички у нас нет, автобус проходит в трёх километрах. В Москве на квартире мы не бываем порой по семь–десять дней, и почта там, ждёт. Сюда же её почти не доставляют, из-за этого я не подписался ни на газеты, ни на журналы.
     Тут есть плохо работающий телефон 334–59–79, но дозвониться сюда можно.
Искренне Ваш
Ю. Нагибин

Запросто можно дозвониться, особенно из Москвы. Что и было сделано. В ноябре 1983 AD. Звоню и быстренько договариваемся о встрече на Черняховского. Зачем гнать в Красную Пахру, 29-го буду в Москве по делам. В шесть вечера устроит? Знаете, как доехать?

Ещё бы не знать: бывал в доме напротив. ЖСК «Московский писатель», воспетый Владимиром Войновичем, через дорогу от своего зеркального близнеца — ЖСК киношников, “актёрского дома”.


     Одна из достопримечательностей района «Аэропорт» — дома, которые строились специально для выдающихся членов Союза писателей СССР. В 50-е года ХХ века появились первые добротнейшие сталинские кооперативные писательские дома на улицах Черняховского, Красноармейской и Усиевича. Один из них — ЖСК «Московский писатель» расположенный на улице Черняховского дом 4, который был построен в 1957 году. Дом состоит из семи этажей. Изначально на первом этаже и в подвальных помещениях находилась Поликлиника Литфонда и писательский детский сад.
     С самого начала и в разное время в этом доме жили: С. Алешин — драматург, Б. Ахмадуллина — поэт, Т. Бек — поэт, А. Васильев — писатель и сценарист, В. Войнович — автор книги «Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина», а также «Иванькиады» — действия в этой книге разворачиваются как раз в этом доме, А. Галич — автор песен, Л. Гинзбург — автор первых книг о фашизме и переводчик с немецкого, Д. Донцова — прозаик, Л. Зорин — автор пьесы «Царская охота», Ю. Нагибин — прозаик, А. Шаров — писатель и еще много других известных личностей.
http://sokol-aeroport.neorealty.ru/articles/?te_id=4

В доме напротив я бывал у Александра Николаевича Андриевского. Единственный раз, по срочному вызову его жены. Самый умный из пересекавшихся с Хлебниковым современников. Воспоминания Андриевского — святыня хлебниковедения, не устаю повторять. Как о стенку горох. Впаяли четвертак. Отбывает в тумбочке у известного приобретателя. У Парниса, да. У моего любимчика, да. У Гобсека, правильно.

С какой стати Андриевский покрывается плесенью под спудом у Гобсека, спрашивается. 1. Была не была, пропади всё пропадом; 2. семь бед — один ответ; 3. прости меня, мама, хорошего сына; твой сын не такой, как был вчера: Парнису насрать на человечество, именно поэтому повесть «Мои ночные беседы с Хлебниковым» до сих пор не издана в её первозданном виде.

Ну так вот, договорились о встрече. Дневник Юрия Нагибина предоставляет возможность глянуть на неё с колокольни гостеприимного хозяина.


28 ноября 1983 г.
     Сегодня гнилой день: дождь не дождь, какая-то квёлая сочь из серого упавшего на деревья неба, гололед. Сразу стал хуже себя чувствовать. Не сердце, даже не давление, а слабость, бескостность какая-то, не было сил пойти погулять. ‹...›
29 ноября 1983 г.
     Ездил в Москву. Сквозь чудовищный туман, мокрядь, серую склизкость. Мрачный путь. Мрачный город. Мрачная полуразрушенная ремонтом квартира. Удручающие послания из Союза писателей: какие-то призрачные отчеты, никому не нужные обсуждения, бесконечные перевыборы в недейственные органы. ‹...›

Выглядел бодрячком. Ещё бы: недавно вернулся с того света. Кто читал Дневник, наверняка помнит этот случай. Юрий Маркович опробовал на себе сухое голодание, и чуть не отдал концы. Именно летом 1983 AD, после Венгрии.

Можно подумать, что Нагибин принял решение повоевать с избыточным весом, потому что упал в ванной. Трезвый поскользнулся на коврике, едва кости собрал. И до того стал себе противен, что согласился поголодать всухую под наблюдением врача.

Ничего подобного, не коврик. Теперь слушайте свидетеля происшествия: проделки Велимира Хлебникова. Просто вы спрохвала читали статейку из «Нового мира», вот и всё. А меня заставили глубоко вникнуть, чтобы комар носа у Свердловой не подточил.


     Осилил меня Молотилов не напором, не аргументацией, не взыванием к совести, а тем, что оговорился хлебниковскими строчками:

Мне много ль надо?
Нет, ломоть хлеба.
С ним каплю молока.
А солью будет небо!
И эти облака.


     Встало в горле — не проглотишь.
www.ka2.ru/nauka/nagibin.html

Сделалось человеку стыдно перед Хлебниковым за своё чревоугодие, решил даже переплюнуть. Другим наука: святее Папы Римского стать можно, превзойти Хлебникова в умеренности — никогда. Как заткнуть Папу Римского за пояс? Очень просто: ежегодно в Чистый четверг он моет ноги кардиналам. Подойди и выпей воду.

Издёвка Хлебникова над Нагибиным состояла в том, что краюшка хлеба и капля молока не имеют отношения к телесному пропитанию. Повторяться не буду, достаточно сказано в «Небольшом недоразумении».

Итак, Нагибин выглядел бодрячком: нижние веки ещё не сползли до середины щеки, а взгляд казался даже острым. Но я пришёл вовремя, а он приехал чуть позже, и всё это время мной занималась его жена. Приблизительно полчаса. Теперь смотрим, что такое Алла для Юрия Марковича.


17 марта 1983 г.
     ‹...› Горестно для меня отсутствие собеседников. Я вынужден разговаривать сам с собой, а это почти то же, что с самим собой заниматься любовью. Алла очень редко соглашается включить мозг. Когда она это делает, получается интересный и точный разговор, потому что Алла очень умна, но крайне умственно ленива. Аллин ум высшего качества, ибо он изнутри, из “брюха”, а не с поверхности мозга. Но она не часто балует меня беседой. Остальные — просто идиоты. Или практические умники, что столь же скучно. ‹...›
5 апреля 1983 г.
     ‹...› Удивительно цельный народ для внешней беспорядочности, расхристанности, многоликости. Цельный и на редкость однообразный внутри себя: смесь раболепия с вечным беспокойством, что ближнему чуть лучше, чем тебе. И ничего не сдвинулось за века в его мутных глубинах. Всё та же ленивая, непроспавшаяся, равнодушная ко всему на свете, рабски покорная и при этом вздорная пьянь.
     Вечером испытал острое чувство счастья: Алла благополучно долетела в Минводы. Немного же осталось у меня: сорокавосьмилетняя больная женщина. Немало осталось у меня.
7 апреля 1983 г.
     ‹...› Алла может ошибаться, если судит по первому впечатлению, по нерассуждающему чувству, но стоит ей приглядеться к человеку, и она раскалывает его, как Щелкунчик — орех. Она чужда как самообмана, так и снисхождения. Для этого нужно немало мужества.

Я чувствую, я всегда чувствую, когда меня пытаются расколоть. И принимаю меры. Алла пыталась угадать, чем пахнет продолжение знакомства со мной. Налицо новая ступень человеческих отношений: уже не письма, а личная встреча. Как-то себя поведу. В смысле борзых щенков, да. Взяток не берём, а вот щенками — премного благодарны. Содействие в становлении молодого писателя, вот именно.

Вообще-то следует знать, как я принимаю чью-либо помощь. Никак, если не бегут впереди паровоза. То есть угадывают малейшее моё желание. Если не хватает ума угадать, всё делаю сам. Аминь.

Алла казалась квёлой, мягко говоря. Принесла кофе и села напротив, мямлит пустяки. Я то же самое. То есть оба выжидаем удобный миг, когда собеседник подставится. Подставилась Алла. Куда ей против подпольщиков с детства. Слушайте, как выдала себя: „Юрий Маркович много помогает начинающим”. Стремительный ответ: „Это не наш случай”. Обмен улыбками. И тут звонок в дверь: сам.


Дорогой Владимир Сергеевич!
     Благодарю Вас от души за подарок — книгу В. Сидорова, о которой все так много говорят.
     Восхищён Вашей способностью думать и решать за других: я, помнится, ни словом не обмолвился, что у меня нет „ни времени, ни желания на деловую критику”. Впрочем, это дело хозяйское, тем более что два толковых читателя — это, в самом деле, немало. У меня чаще всего и этого не было, при несмети читателей вполне бесталанных.
     Конечно, Хлебников это великая тема, но идти на неё надо с другим багажом, чем у меня. Вы всё знаете о Хлебникове, сжились с ним, и Вам кажется, что и все другие находятся в этой же “родности” с замечательным поэтом. А я многого у него не понимаю — по недостатку знаний и навыков, я не чувствую его изнутри. А ведь литература — как самоубийство: или это вызрело в тебе самом как неотвратимое веление, или ты всё не повесишься, как бы на тебя ни кричали, как бы ни убеждали, каких бы аргументов не приводили. Я совершенно не исключаю, что Хлебников, который везде со мной, запросится на бумагу, но произойдёт это, когда я сам дозрею, а не в силу понуканий со стороны. Когда я о ком-то пишу, то обхожусь минимумом материалов, опираясь на своё скромное знание и чувство. Но за предложение помочь спасибо.
Искренне Ваш
Ю. Нагибин
     14.XII.83
     Был в санатории, поэтому задержал ответ Ю.Н.

Только задним числом, из Дневника, узнал про мрачную полуразрушенную ремонтом квартиру. Никакой разрухи, даже мебель в белых чехлах. Напыльники на всём, кроме трёх кресел и столика в прихожей. Алла — это вам не Белла.

Хлебников В.В. Ладомир: Поэмы, стихотворения. — Элиста: Калмыцкое книжное издательство, 1984. — 157 с., илл. В пер.: 75 коп. 10000 экз. Форзац. Дарственная автора вступительной статьи, подготовки текста и примечаний Р.В. ДугановаПро эту распустёху рассказывал мне Георгий Борисович Фёдоров такую байку. Привозим Беллу на Черняховского, а Юры дома нет. Хвать — и ключа нет. Пробуем открыть своими. Пока пробуем, Белла сидит и курит на ступеньках. Покурила и говорит: „Да-а-а. Города-то вы открываете, а дверь открыть вам слабó”. Доктор наук, археолог Фёдоров. Ну и что доктор наук, всё равно заело. Чего только нет в бардачке: ракетница обязательно. И тому подобное для земляных работ. Запалы от тротиловых шашек, да. И замка больше нет, прошу к нашему шалашу.

Садится в кресло напротив меня и сразу давай оправдываться: всё в холодильнике эти сволочи сожрали, всё выпили. Вообще пустой. Вот гады.

Охотно верю до сих пор. Хлебосольство Нагибина не подлежит сомнению. Двигаемся дальше. Самую малость продвинулись, и тут он всё испортил: употребил гнилое слово по отношению к женщине. Я не ожидал и опешил навсегда. Виду не подаю, чирикаю. И тут проговаривается уже сам, а не Алла: давай мне рассказывать про бульдозериста, которому покровительствует. Трясущимися, говорит, от рычагов руками пишет по ночам. И показал эти руки трудовые: слегка вытянул и мелко-мелко затряс, угрюмо насупясь. Войдя в образ, продолжает от лица своего protégé: мне бы хоть какие-нибудь курсы кончить писательские, недельку-другую. Сильная сцена.

По-нагибински это называется усталость наперёд. За меня будущие хлопоты, иначе говоря. Так и не дождался устать. Ладно. Переходим к делам нашим грешным, то есть к текущим обидам хозяина. Нет, сначала не текущие, а прошлые обиды: Ульянову Ленинская премия за «Председателя», а мне инфаркт; Куросаве Оскара за «Дерсу Узала», а мне шиш на постном масле. Теперь вот «Терпение» зарубили. От лечебного голодания едва не умер. Жёсткое сухое голодание.

Горячо сочувствую, кстати, насчёт «Председателя». Какому-то лицедею. Найми другого, тоже изобразит. Нет, ты сам придумай и уложи в слово. Горячо сочувствую до сих пор: лучше бы никому не дали, чем так.

Возможно, опытный человек пытался открыть мне глаза на тяжёлую судьбу даже успешного писателя, не говоря о мелкой сошке. Какие-то были ещё филиппики про остро заточенный напильник. Подростковая преступность, кажется. Но я сидел навеки ушибленным его гнилым словом, и только поддакивал этой чернухе: ага, угу.

Нет, думаю, так не годится. Человек тратит время жизни, должна быть отдача с моей стороны. И ударил по бездорожью, тунеядству и подростковой преступности Михаилом Анчаровым. Вот кто, говорю, сеет в наши дни разумное, доброе, вечное. Собеседник живо подхватил: живём в одном городе, но ни разу не пересеклись. Хотите, говорю, познакомлю? Я уж как-нибудь сам, улыбается.

В общем, попусту провели время.

Легко заметить, что Дневник Юрия Нагибина и его письма о Хлебникове связаны настолько слабо, что просто не о чем говорить: единственное упоминание:


8 июня 1985 г.
     ‹...› Была не только любовь, но и увлечение окружающими людьми, новая очарованность старыми зданиями и старыми картинами, было то самое „хорошо”, что заставляло Хлебникова жечь на костре свои рукописи, чтобы не уходить с ночной похолодавшей реки.

Сейчас я раскрою причину этого упоминания. Жалко, что ли.


Дорогой Владимир Сергеевич!
     Я не только не имею ничего против упоминания меня в Вашей поэме, но буду весьма польщён этим, какого бы рода ни было это упоминание. Кстати, шанс на бессмертие.
     И к теме я не потерял интерес, более того, пробил — тьфу, тьфу, не сглазить, — телепередачу о Хлебникове. Написал и сразу испугался — не суеверно бы, пока нет высшей санкции, но всё равно. Я хотел бы посоветоваться с Вами, так что сказать надо. Передача, в сущности, уже заказана мне — за основу пойдёт статья в «Новом мире», которая почему-то греет начальство — всё не так страшно оказалось, как им мерещилось. Конечно, я её разовью.
     Мы хотим выехать для съёмок в Астрахань в конце лета – начале осени.
     У меня к Вам вот какое дело. Что Вы можете посоветовать, чтобы сделать передачу интереснее и живее. Есть ли смысл обращаться к Маю Митуричу, чтобы он сказал что-то о Хлебникове, или он не любит устных выступлений. Какие вещи Хлебникова, пусть в отрывках, надо прочитать. Читать будут, естественно, квалифицированные чтецы.
     Какие моменты из его биографии стоит выделить, на чём сосредоточить внимание в творческом и личностном плане.
     Вообще, любые Ваши сообщения будут для меня очень ценны.
     Конечно, я не могу ручаться ни в малейшей мере, что все Ваши рекомендации, равно и мои соображения будут приняты властями предержащими, но надо постараться как можно больше и лучше. Едва ли представится другая такая возможность.
     Очень хотелось бы увидеть Вашу поэму. Надеюсь на скорый ответ. Я должен быть во всеоружии, когда разговор пойдёт напрямую.
Искренне Ваш
Ю. Нагибин
     18 марта 1985 г.

Изображение заимствовано:
Chris Drury (b. 1948 in Colombo, Sri Lanka).
Carbon Sink. 2011.
University of Wyoming’s campus.
A flat whirlpool of beetle-killed logs spiraling into a vortex of charred,
black wood and studded with large lumps of Wyoming coal.
Thirty-six feet in diameter, it will be just south of Old Main,
near the intersection of 10th Street and Ivinson Avenue.
http://chrisdrury.blogspot.com/2011/07/carbon-sink-university-of-wyoming.html

Продолжение

     содержание раздела на Главную