В. Молотилов

Tony Cragg (b. 1949 in Liverpool, England. Currently lives in West Germany). Round the Block. Wood. 2003. Museum Beelden aan Zee. The Hague, Netherlands.


Веха

Продолжение. Предыдущие главы:
14. Театр для себя

так, транжжжение прошло.

Новообразование, да. Злокачественное или нет — вскрытие покажет. Приблизительный перевод с будетлянского: жгучее желание транжирить. Деньги жгут карман, бедро, бедренную кость и костный мозг непосредственно под карманом.

Кость бедра напрямую не связана с черепом, вместилищем головного мозга. Спрашивается, каким образом головной мозг знает о деньгах в кармане. Очень просто: через кровь. Стволовые клетки костного мозга производят кровяные шарики, далее читай пьесу Аша Вагиста (значок отсылает к списку самопровозглашений) «Пружина чахотки (Шекспир под стеклянной чечевицей)». Прочитав, поймёшь: транжжжение прекратилось не самопроизвольно, а вследствие целевой установки (aim at) на поступок.

Поступки бывают благородные, так себе и дурацкие.

С чьей колокольни глядючи, вот именно. С колокольни моей жены кирпич вместо говядины — поступок если не дурацкий, то на грани. Смотря чей кирпич.

И вот я мямлю колокольному дозору, что без кирпича В.П. Григорьева невозможно представить моё дальнейшее существование. То есть из состояния неустойчивого равновесия над пословицей “дурак за дурой далеко ходил” пробую сигануть в чистой воды благородство, минуя промежуточную муть.

Попутно входя в незавидное положение дражайшей половины. Выказывать мало-мальское уважение к недоумку — закавыка и преткновение. Таки выказывает. По сию пору. Но я-то знаю, что не было мне прощения, нет и не будет.

Наверняка забыла причину. Зато я помню. Достанется же человеку память на подробности. Коренная суть выветрится напрочь, шелуха целёхонька. До сих пор перед глазами этот немой укор. Брр.

Самый настоящий дурацкий поступок, даже не вопрос. Если забыть, ктó зритель и кто действующие лица. Держа в уме расклад, взятки с меня гладки.

Действующие лица: я, М.П. Митурич-Хлебников и В.П. Григорьев. Зритель в единственном числе, так точно. Перехожу к подробностям деебна.

Зерцог | созерцог | созерцавель как таковой, то есть учреждение с вешалкой, рядами кресел и поприщем, оно же подмостки, предполагает указуя — властелина созерцин. Се зиждитель судеб лицедеев. Если указуй в личной жизни подражает Сарданапалу, получение роли сопряжено с естественной услугой; подвержен извращениям — с противоестественной. Лично я, избрав стезю мельпоменщика, старался бы поступить на службу в такой созерцавель, где половые признаки указуя дополняют мои. Даже если она курит и ругается матом — пустяки, дело житейское. Стерпится — слюбится.

Как тебе уже известно из пролога «Победы над Солнцем», Волеполк называет зрителей коротко и ясно: люди. При этом оказывается, что на деебен он зазывает не кого попало, а только воина, купца и пахаря. Стало быть, умнечество в полном составе Разин со знаменем Лобачевского от созерцебна отлучает. И рабочих тоже.

Постоянно раздаются голоса обвинения Вогу Мано в так называемом архаизме. Никакой, дескать, не будетлянин, а вчерахарь. Судя по «Чернотворским вестучкам», так оно и есть.

Ибо деление общества на воинов, купцов и пахарей — это даже не Киевская Русь, а скифы. Геродот знает скифов-пахарей, производителей зерна. Зерно доставляли в Ольвию и Херсонес туземные купцы, а правящая верхушка, так называемые царские скифы, упражняли мышцу бранную, собирали оброк и бражничали. Киевская Русь была устроена иначе. Это густая россыпь городов с посадским людом, сиречь мещанами. Купцов наперечёт, зато ремесленников — пруд пруди. А белый чорт меня и мне подобных в упор не видит. Разгадка чуть ниже, а сейчас возвращаюсь к порядку подчинённости в каком угодно созерцоге, называйся он МХАТ, ГАБТ или «Будетлянин».

Как ты помнишь, Воронихин столетий испытывал такую душевную приязнь к Николаю Николаевичу Евреинову (1879–1953), что при встрече лобызал его. На этой привычке ненавистники Го аспа возводят гнусные обвинения, опровергнутые мной в исследовании «Целитель», см. «Чижик-пыжик». Спору нет, Евреинов прошёл курс наук в питомнике мужеложства — Императорском Училище Правоведения (62-го выпуска, 1901 г. 15 Мая. IX-м классом; коллежский советник; причислен к канцелярии Министра путей сообщения). Но Словеннега там не учился — раз, постоянно влюблялся в красоток и прелестниц — два.

Тогда почему такая нежность к Евреинову? Потому что изобретатель, своя народа. Основоположник театра для себя, да.

Следует охладить восторги усердных не по разуму поклонников Гуль-Муллы: действительно, им открыта целая россыпь материков жизни духа, но театр для себя — единоличная заслуга Евреинова.

Выслужился на мою, М.П. Митурича-Хлебникова и В.П. Григорьева головы, гад. Подробности чуть позже, а сейчас возвращаюсь к устройству хлебниковского созерцога.

Вот уже знакомый тебе указуй:

     Обликмѣны дѣебна въ полном ряжебнѣ пройдутъ, направляемые указуемъ волхвомъ игоръ, въ чудесныхъ ряжевыхъ, показывая утро, вечеръ дѣескъ, по замыслу мечтахаря, сего небожителя дѣинъ и дѣя дѣесь.

Кшатра Вайрия высоко ставит указуя: деятельность его сродни волшебству (волхв есть чародей, колдун, прорицатель). Но мечтахарь, над чьим замыслом шаманит указуй волхвъ, — гораздо выше: это небожитель. Предельная высота, разве не так.

Хорошо зная, что не всякое лыко в строку, Верослав подстраховывает новодел мечтахарь следующим образом:

     За васъ подумалъ грезничiй пѣснило и снахарь.

Мечтахарь | грезничiй пѣснило | снахарь — вот как дивно расцветил часовой у русского подъезда затасканного ‘писателя’. Зачем. Затем, что создавал театр для себя не по евреиновским прописям. Что ни в коей мере не обеляет Евреинова передо мной, М.П. Митуричем-Хлебниковым, В.П. Григорьевым и примкнувших к нему Н.Н. Перцовой, А.Е. Парнисом и др.

Рассказывая о заступничестве Нагибина (см. «Юрий Маркович»), я тяп-ляп обозначил свою неслучайность. Топорная работа. Чтобы уяснить объём служения колоколу Воли, нужно хотя бы долото. Долото, коловорот, набор стамесок и всё такое. Цель вникания уже поставлена: разрешить недоумение хлебниковским сужением понятия ‘люди’ в отношении посетителей созерцога «Будетлянин». Посетителей, подчёркиваю. Смотряков.

Тебе до чёртиков надоело моё хвастанье двойной жизнью, не так ли. Скромнее надо быть. Мне. Ишь, хвост распустил. Я. Расчирикался. И мечешь в бахвала перуны.

Даже Юпитер не прав, когда сердится. А уж ты и подавно. Начитался статеек, и ну судить-рядить. По себе. Меня.

А ведь если непредвзято подойти к учению Velimir-Ганга о человеке будущего, придётся признать: именно этот, как его. Наладчик, да.

Пока ты нашариваешь под столом выпавшую челюсть, перехожу к доказательствам.

Уже было сказано, что я происхожу от сапожника Бёме. То есть наладчик Сапожников происходит от него, мой прообраз. На собеседовании с М.Л. Анчаровым (1923–1990) это было решено окончательно и обжалованию не подлежит. Один-единственный разговор, зато каковы последствия. Для тебя тоже.

Ну и что Бёме, подумаешь. Подумаешь и скажешь: умночий и рабочий — два дружные крыла (НП, 104).

Обратил внимание на скобки? Раскрываю усл. сокращ.: Хлебников В.  Неизданные произведения / Ред. и комментарии Н. Харджиева и Т. Грица. М.: ГИХЛ, 1940.

Всё это я выудил из книжки, на титуле которой значится: „Владимиру Сергеевичу Молотилову с наилучшими пожеланиями. В. Григорьев 16 VIII 84”, смотри главу «Пря будетлянская». Потому не см. гл., что надписано Владимиру Сергеевичу, а не В.С. Зная склонность дарителя к скорописи, дорогого стоит.

Григорьев был новичок в нашем кругу. До выхода «Грамматики идиостиля» никто и не подозревал о его существовании. Гром среди ясного неба, вот как называется. Явился во всеоружии, словно Афина Паллада из головы Зевса. Зевс — это ИРЯ АН СССР. В отдалённом приближении. А ты прищурься.

В этом храме науки Виктор Петрович возглавлял пробирную палатку. Делается так: загоняем в базу данных ЭВМ собрание сочинений Анненского (Анн), Ахматовой (Ахм), Блока (АБ) и далее по списку, после чего даём поисковику задание найти в этой куче жемчужные зёрна, то есть перлы. Разве не перл ‘абракадабра’? Пальчики оближешь. А ‘бяка’? Прелесть что такое. Быстренько чтоб нашёл абракадабру, бяку и т.п. у Анн, Ахм, АБ и далее по списку, включая уже знакомого тебе Хл. И вот косноязычный пращур Google, Nigma, Yahoo! и т.п. докладывает, что слово ‘абракадабра’ дважды использовал ОМ и один раз П, а ‘бяку’ вообще никто и никогда, кроме Хл, да и то в сочетании бякачисло, то есть злочетие. После упорядочивания ответов поисковика составляем словарь.

Работёнка на любителя. Другое дело, нужная ли.

Смотря кому. Лично мне — позарез. Просто необходимо иметь такой справочник под рукой. Имею же словарь иностранных слов. Чтобы их не употреблять. Перлы с клеймом пробирной палатки ИРЯ АН СССР — другое дело: бери полной жменей.

Трудился над позарез нужным для меня словарём В.П. Григорьев и его подчинённые в годы так называемого застоя, когда Людин Богович был не в чести. У нас. То есть у них, кремлёвских старцев. Отношение за бугром — с точностью до наоборот. Холодная война, бей русских чем ни попадя. Гитлер считался чокнутым, но за милую душу перенимали опыт медленного чтения эсэсовцами произведений Ф.М. Достоевского.

Перенимали с оглядкой на окопы Сталинграда. Опыт, сын ошибок трудных. Слишком увлекаться «Преступлением и наказанием» нельзя, плохо кончилось. Тогда как.

Тогда так: вашим салом по вашим сусалам. То есть поднимаем на щит гонимых в СССР творян.

Вваливаем в это дело денежку. Раскошеливаемся на Серебряный век, например. Копи царя Соломона, Эльдорадо и Клондайк запрещённых и замученных, достаточно вспомнить Гумилёва и Мандельштама.

И военные переводчики Пентагона и НАТО под легендой славист | русист | этнолингвист | лингвострановед | востокоевропеист | евразиевед и т.п. запировали на просторе. Включая наследие Председателя Земного Шара.

Гестапо споткнулось об «Идиота», ЦРУ — об «Игрока». Плачь, американский налогоплательщик: деньги на ветер. Потому что М.С. Горбачёв управился с Марксом, Энгельсом и Лениным в одиночку, если помалкивать о заслугах Э.А. Шеварднадзе и А.Н. Яковлева. Шутка.

Нет, Горби сидел покамест на сельском хозяйстве, а не на троне. Налицо такой же расклад, что и с Музеем в Астрахани: В.П. Григорьев тарарахнул при Андропове. Этот, говорят, знал изгнанника жигана местами наизусть. Потому что писал своё, причём в стол. Исключительная требовательность к себе. Знал наизусть и прекрасно понимал: нельзя отдавать всадника оседланного рока врагу. И не отдал. Шутка.

1-й внутренний голос: — Шутить изволите. Ну-ну. А теперь поимённо. Военных переводчиков с будетлянского. Язык прикусил? Зачем эта тень на плетень. Шельмование называется, дружок.

2-й внутренний голос: — Не зачем, а для чего. Для доказательства от противного. Кто назвал Серебряный век умыслом и вымыслом? Imre Szörényi, он же Омри Ронен (1937–2012). Значит, не военный переводчик, а гражданский толмач. Какая ни есть отговорка. Хотя мне даже с рябчиками, буде они заморские, яшкаться запрещено. Рябчик это шпак, см. словарь Куприна. Штафирка.
     Это первая тайная пружина: недреманное око. Вторая пружина — голубая мечта (Phantasterei | Manilovschina) о том, что Варвара Вильгельмовна рассердится на мои закидоны (merkwürdige Sprünge im Gedankengang). Рассердившись, разразится воспоминаниями (Die Memoirenliteratur).
     Разразилась же Валентина Яковлевна, см. «Пилюли с побочным эффектом». Barbara Lönnqvist ist eine Großen der Wissenschaft im Studium der Sturm- und Drangperiode des russische Avantgarde. Aus die Gelehrten nur sie antwortet auf die Briefe aus Perm. Разглашать переписку не имею права, прицеп к письму — запросто:

     События Хлебниковского года — как лавина после практически полного молчания в СССР в течение десятилетий. Издано сразу несколько сборников поэта — правда, весьма скудных по объёму в сравнении со всем его литературным наследием. Проведено немало памятных вечеров; созвано две-три научных конференции (мы здесь говорим о событиях лишь внутри СССР). Такая лавинообразность таит в себе реальную угрозу вульгаризации литературного имени “юбиляра”. (Это почти неизбежно, если в течение многих лет Хлебников почти не существовал в печатном виде, никто о нём по сути дела не писал, а теперь вдруг вынырнули десятки речей и статей!) Однако в этом случае такая опасность как будто миновала. Наверно, в подавляющем большинстве изданий и собраний задавали тон достойные люди, действительно знающие и любящие творчество Хлебникова, отдающие себя его изучению, как говорится, бескорыстно. (Правда, видны и другие примеры, но не о них сегодня речь.) По мнению некоторых весьма авторитетных исследователей и знатоков, выставка и конференция в Ленинграде оказались даже на этом довольно пристойном фоне событием выделяющимся.
     Выставка была открыта в здании Комендантского дома в Петропавловской крепости с ноября 1985 года по март 1986-го. К ее закрытию была приурочена научная конференция, проходившая там же 18–19 марта. Поначалу ещё теплилась надежда на издание каталога этой богатой выставки — впоследствии с этой недеждой пришлось расстаться. На память остались лишь изящный пригласительный билет и столь же любовно составленный “разворот” — назовём его буклетом — с кратким описанием экспозиции, изданный ротапринтным способом, видимо, на одном только энтузиазме.
     Программа конференции была отпечатана сравнительно прилично (во всяком случае, пристойнее многих программок почтенных симпозиумов, скажем, в Пушкинском Доме, которые зачастую изготовляются просто на пишущей машинке). В противоречии с обычаем, ни на буклете, ни на программке тираж их не указан; программка оказалась, впрочем, более труднодоступной. Поскольку издания трудов этой научной конференции не предвидится, то она остается пока что единственным печатным “оттиском” этого события для истории. Именно поэтому так важно отметить все расхождения между замыслом и его реализацией.
     Первых двух докладов — М.А. Дудина («Слово о Хлебникове») и Д.В. Сарабьянова («Неопримитивизм в русской живописи и поэзии 1910-х годов») — не было: Сарабьянов заболел, Дудин оказался в Болгарии. Конечно, не требует особых комментариев тот факт, что именно Дудина выдвинули от официальной советской литературы на открытие Хлебниковской, притом научной конференции. Это вполне исчерпывающе характеризует культурную ситуацию эпохи зрелого социализма. Однако многие энтузиасты-“хлебниковцы” испытывают к этому поэту — Герою социалистического труда определенную признательность, т.к. очутившись на посту председателя юбилейной комиссии СП СССР, Дудин всё же постарался помочь делу: именно он ходатайствовал перед властями о разрешении открыть эту выставку и открывал её в прошлом году.
     В результате практически первым докладчиком оказался Виктор Петрович Григорьев — серьёзный ученый, автор единственной изданной в последние годы в СССР замечательной монографии о Хлебникове. Он предпослал своему докладу нечто вроде вступительного слова ко всей конференции, в котором дал обзор всех хлебниковских торжеств в стране. По словам В.П. Григорьева, ленинградская конференция как бы завершила “Хлебниковский год” в СССР, а по составу докладчиков оказалась не только ленинградской, но и, пожалуй, всесоюзной. Отметим, что самым естественным образом эта конференция могла бы превратиться и в международную, так как для ряда её участников или даже устроителей была очевидной идея пригласить хорошо им знакомых зарубежных хлебниковедов — например, из Финляндии; однако для властей почему-то оказался настоящим жупелом сам эпитет “международная” для конференции под эгидой Государственного музея истории Ленинграда.
     Далее последовал собственно доклад В.П. Григорьева («Словотворческие “начала” Хлебникова»), весьма фундаментальный и занявший примерно полтора часа. Докладчик разобрал около 15-ти “начал” стихосложения Хлебникова.
     Следующим был доклад Рудольфа Валентиновича Дуганова («Хлебников в кругу Вяч. Иванова»). По мнению докладчика, не столько круг символистов влиял на молодого поэта, сколько сам Хлебников “осваивал” их. (Напомню, что Р.В. Дуганов подготовил к изданию почти все сборники Хлебникова, вышедшие в связи с этим юбилеем.)
     Далее сделали сообщения А.В. Повелихина («Хлебников и художник М.В. Матюшин») — организатор выставки и самой конференции, Е.Ф. Ковтун («Хлебников и К.С. Малевич») — известный ленинградский исследователь авангарда, А.А. Стригалев («Хлебников и В.Е. Татлин»). Были прочитаны и два доклада, не указанные в напечатанной программе: «Ленинградский орден заумников» Т.Л. Никольской и «Хлебников и Япония» А.Е. Парниса — оба докладчика являются одними из самых авторитетных специалистов по эпохе футуризма и постфутуризма.
     Первый день заседаний проходил под председательством В.П. Григорьева, второй — Е.Ф. Ковтуна.
     19 марта первым сделал сообщение художник Май Митурич — сын П.В. Митурича и Веры Вл. Хлебниковой. Он читал письма брата поэта — Александра к отцу докладчика. Доклад назывался так: «Мое первое знакомство с Хлебниковым» (Из воспоминаний П.В. Митурича)».
     Далее с объёмным докладом «Хлебников и поэты ОБЭРИУ» выступил А.А. Александров. После него читал свои стихи последний оставшийся в живых участник ОБЭРИУ — Игорь Владимирович Бахтерев. В программе его выступление обозначено «Стихотворения «Знакомый художник» и «Элегия». Этот оратор произвел огромное впечатление на аудиторию, которая словно в яви соприкоснулась с той замечательной литературной эпохой. И.В. Бахтерев также вспомнил, как он и Кручёных были в 1945 году на скромном праздновании 60-летия со дня рождения Хлебникова.
     Нина Николаевна Кульбина выступила с воспоминаниями о роли своего отца в жизни Хлебникова, сосредоточившись при этом на собственно медицинских заслугах Николая Кульбина — тема ценная и далеко не разработанная, но уходившая в сторону от научных интересов большинства присутствующих.
     Сотрудник Музея истории Ленинграда А.М. Мирзаев с энтузиазмом прочел доклад «“Семантика возможных миров” Хлебникова», объявив, что выступает „от имени молодёжи”, которой Хлебников „нужен как воздух” и т.д. Докладчик настаивал на особом чтении стихов Хлебникова и продемонстрировал это, прочитав стихотворение «Семеро».
     Ирина Николаевна Пунина сделала сообщение, названное «Петроградские друзья Хлебникова», — имелись в виду друзья последних месяцев жизни поэта (П.В. Митурич, Н.Н. Пунин, Л.Е. Аренс, П.Н. Филонов, Е.А. Полетаев). Были прочитаны выдержки из переписки Пунина с П. Митуричем. Бросается в глаза, что во многих сообщениях на различных хлебниковских конференциях предаются гласности воспоминания или эпистолярные документы, которые гораздо логичнее было бы печатать, а не читать вслух, и это следовало сделать уже давно. Однако нет даже намека на публикацию этих ценных документов по истории нашей культуры.
     С.В. Сигов из Ейска назвал свой доклад «О драматургии Хлебникова». Его выступление прозвучало не слишком отчётливо: речь шла об идее одушевления вещей в пьесах поэта, о введении Хлебниковым персонажей богов во имя окружающей их ауры и с вольной “переплавкой” содержания мифов.
     После докладов последовали две обстоятельных “реплики”, произнесенные с кафедры. Владимир Эрль, напомнив о прошедшем незамеченным столетнем юбилее Алексея Крученых, предложил считать закончившуюся выставку посвящённой не только Хлебникову, но и Кручёныху, тем более что около трети экспонатов связано и с его именем.
     Художник Борис Матвеевич Колоушин изложил содержание хлебниковской лекции Джереми Хоуарда, недавно дважды прочитанной в Англии («Хлебников и Кульбин»).
     В заключение конференции стихи Хлебникова читал московский художник и бард Евгений Бачурин. Была также прослушана магнитофонная запись музыкальной инсценировки «Зангези» в переводе на английский и в постановке Пола Шмидта, сделанной во время Хлебниковского симпозиума в Вашингтоне в октябре прошлого года.
     Научная часть конференции завершилась выступлением В.П. Григорьева, ответившего на заданные ему вопросы; он сочувственно отозвался о Хлебниковских симпозиумах за рубежом — напомним, что даже на симпозиум в Финляндии в апреле 1985 года он не получил возможности приехать, передав туда с советской делегацией лишь текст своего доклада.
Александр Костылин.  Хлебниковская конференция в Комендантском доме.
«Русская мысль» №3630, 18 июля 1986, с. 12

Ушло в апреле с.г., получено в июне. Ровно два месяца почтовое отправление где-то болталось. Что за дела. Захолустье, забытый Богом Perm. Или чека не дремлет. Ему запрещено переписываться с иностранцами, нагло нарушает. А ну глянем, зачем и почему Åbo/Turku, Finland. Или шутка таковича. Хлебников шутит, никто не смеётся.

Лично я склоняюсь на шутку: подозрительно вовремя газетная вырезка времён столетия белого ворона попала в руки. О пятнадцати словотворческих “началах” видязя видений. Самый пик григорьевского велимироведения (see logotype | siehe das Firmenlogo | regarde le logo | mira la marca de firma): только что у короля поэтов обнаружено пятьдесят три языка. Не откажу себе в удовольствии перечислить:

1.   Числослово. Числоимена
2.   Заумный язык
3.   Звукопись
4.   Словотворчество
5.   Разложение слова
6.   Иностранные слова
7.   Даль
8.   Жестокие слова
9.   Нежные, сладкие слова
10. Косое созвучие
11. Целинные созвучия
12. Вывихи слова
13. Перевертень
14. Народные слова
15. Общеславянские слова
16. Звездный язык. Звездное письмо
17. Вращение слова
18. Бурный язык
19. Безумные слова
20. Тайные слова
21. Грубый язык
22. Нежный язык
23. Двуумный слог. Речь двуумная
24. Личный язык
25. Звукопись временем краски
26. Радужная речь
27. Язык двух измерений (или двоякоумный). Речь двоякоумная
28. Косой перезвон речи (косые голоса)
29. Созвучия слог
30. Старые речи (усталые слова)
31. Страстное
32. Птичьи речи. Птичий язык
33. Безумный язык (ср. якобы безумные речи)
34. Скорнение (согласных)
35. Числовой язык. Числовое письмо. Числоречи
36. Обыденный язык
37. Язык богов. “Боги” заумью
38. Поединок слов
39. Мелкая колка слов
40. “Бесконечно малые” художественного слова
41. Крепкие, дебелые слова
42. Внутреннее склонение слов
43. Волшебная речь. “Заумный язык в народном слове”
44. Опечатка
45. Соединение звездного языка и обыденного
46. Обнаженный костяк слова
47. Разложение слова на аршины, стук счета, и на звериные голоса
48. Язык имен собственных
49. Язык речей
50. Оривая речь
51. Корявый слог
52. Алгебраический язык
53. Сопряжение корней

Как сейчас помню ликование Дуганова. С трудом сдерживаемое. Вот кто умел радоваться чужой удаче — Дуганов. Учиться, учиться и ещё раз учиться у Дуганова Р.В. гордости за меткую стрельбу из соседнего окопа. Называйся он даже и велимироведение.

3-й внутренний голос: — Давеча говорил, что Дуганов уморщил бы сайт «Хлебникова поле».

4-й внутренний голос: — Говорил и говорю. Сорная трава с поля вон. А не то лебеда (Hereditas jacens) переопылится с беленой (Expertus metuit) в беледу (Iners negotium), беледа с болиголовом (Ergo bibamus) в бедоголов (Alienatio mentis). И мало никому не покажется.


Милый Володя,
     если всё сущее подвержено приливам и отливам — то естественно, если и переписка тоже.
     Особенно когда всё так зыбко, уклончиво, что рассказывать — того и гляди сглазишь.
     Не помню, писал ли о книжке В.П. Григорьева «Грамматика идеостиля» изд-ва «Наука». Очень интересная и задорная книжка.
     А недавно я и познакомился — встречался с Григорьевым, Вяч. Ивановым, Лесневским и Дугановым. Говорили обо всём, но оказалось, что и учёные умы могут немногим больше, чем мы с тобою.
     Даже кто-то из них говорил: „А вот есть такой Молотилов — может быть, он что-то может сделать…” Вот ведь какое дело. Так что дипломы — дипломами, а дело — делом. ‹...›
Привет М. Митурич
27 апреля 84.

личная печать М.П. Митурича (1925–2008)

Митурич был о ту пору знаменосцем победителя будущего, поэтому сходка состоялась на Брянской. Где, пока рукописи голубого бродяги не уплыли в ЦГАЛИ, под присмотром хозяина (или хозяйки, никакой разницы) ими занимался Н.И. Харджиев (1903–1996).

Многозначительное отсутствие, я тоже так подумал. Подумал — и развил мысль М. Митурича о дипломах. Корочках, проще говоря. Ксиве, опрощаясь в простоквашу.

Дело в том, что не только милый Володя, но и милейший Николай Иванович щеголял прорехой на месте достоверного, т.е. подкреплённого удостоверением (корочками | ксивой | дурилкой картонной), права заниматься Хлебниковым. Тот самый Н. Харджиев, стараниями коего в 1940 году вышел неизданный тать небесных прав для человека.

Полностью моё похвальное слово Харджиеву см. «Корабль из чужих досок», вот извлечение:

     Недоумение третье: из всей четвёрки у одного только Харджиева не было так называемых корочек, обеспечивающих законность его притязаний. Налицо высшее образование в области права. Законный вопрос: какого именно права? Царское отменили, советское не готово, Вышинский А.Е. только-только приступил.
     Остаётся предположить, что Харджиев за годы учёбы в Одессе наторел в законах Мишки Япончика, он же Беня Крик писателя Бабеля:
     — Жора, подержи мой макинтош.
     — А в нём кто-то стоит.
     — Так вытряхни его из макинтоша.
     Даже у Парниса есть внушающие доверие корочки, а Григорьев так и вовсе языковед на окладе. Один только Харджиев не имел решительно никакого права заниматься тем, чему посвятил свою жизнь.
     Самозванец? Ничего подобного: самозванцы выскакивают при действующем правителе, а Николай Иванович собственноручно воздвиг престол и воссел. Воссев, изрёк: „Ego sum rex et supra grammaticos”.
     Суконное рыло в калашном ряду? Беззаконная комета в кругу расчисленных светил? Оба хуже, ибо не проходят по родовому признаку.
     Тогда кто. Тогда праздничный, весёлый, бесноватый, с марсианской жаждою творить. Заменяя ‘творить’ на ‘копить’, получаем краткое описание Харджиева.
     Ничего себе краткое: шесть слов, предлог творительного падежа и три запятые. Тогда как. Тогда так: приобретатель. То же самое, о чём говорил Хлебников, но в хорошем смысле. Не крался за изобретателями, а грамотно работал с их наследниками.

Есть мнение, что Виктор Петрович Григорьев не был знаком с Николаем Ивановичем — раз, безуспешно добивался встречи — два. Почему. А вот.

Но речь не о надмении Харджиева, а о моём. Я знаю, кто на сходке у Мая вспомнил всемогущего Молотилова, но благоразумно промолчу. Сказал и сказал. А Виктор Петрович Григорьев запомнил. И состоялось наше заочное знакомство. С последующей посылкой на Гайву «Грамматики» (1984) и «Словотворчества» (1986).

NB. Потому не в Пермь, что людоед Сталин переименовал её в Молотов, а Никита Сергеевич восстановил справедливость. Восстановил, но честь не воротишь. То ли дело Гайва: какой была при вогулах, такая и есть.

Уровень «Грамматики» так и не был превзойдён отцом-основателем велимироведения (не путать с хлебниковедением, начало коему — не в обиду Ю.Н. Тынянову (1894–1943) сказано — положил В.Я. Анфимов (1879–1957), см. В. Хлебников в 1919 году. К вопросу о психопатологии творчества). Высказался дотла, потом вымучивал из себя. Ибо положение обязывает. Ризы патриарха, да.

При полном попустительстве патриарха de facto: Его Святейшеству было плевать на местничество за столом яств Марсианина: рвал когти (er lief so rasch er konnte) за бугор. Дорвался — а там западня, и умер.

     Харджиев Николай Иванович (Феофан Бука), 1903–1996. Искусствовед, собиратель рукописей и произведений искусства. В 1993 г. убыл в Голландию и поселился в Амстердаме. В обход закона «О вывозе и ввозе культурных ценностей» сумел переправить значительную часть своего собрания на Запад. Остальное (свыше трёх тысяч единиц хранения) была задержано в 1994 г. в Шереметьево и заморожено на 25 лет в РГАЛИ. В числе прочего, под спудом оказались рукописи звездного скакуна. По непроверенным данным, есть неизданные.

Харджиев умер в точности как Борис Годунов: от удара. Кровоизлияние в мозг или обрезком водопроводной трубы — не суть важно. Невосполнимая потеря хлебниковедения.

Невосполнимая сугубо: утащил на тот свет своего любимого ученика и безусловного преемника. Преемник бросил всё и бежал в Японию от беспробудной тоски: слова не с кем молвить. И тоже умер. Проделки весёлого корня из нет единицы, даже не вопрос.

Корень проредил состав действующих лиц и веселится напропалую: у Григорьева больше нет ни малейшей острастки, как-то воспользуется. Поедет крыша (Die Schädeldach) или нет.

NB. Как это нет острастки, а Парнис?
        Был Парнис, да весь вышел. Как тот пар в тот свисток. Мне ли не знать: лично сражался на его стороне. Двое на одного, сам скажу. На свирепаху без панцыря. Зато зубы в три ряда. Ох и кусачий, см. О квазихлебниковском “Волгаре”.

Вдруг я соображаю, что на полуслове оборвал обоснование своего избранничества. Не досадный промах, а так и должно. Следовало показать заслуги Н.И. Харджиева (собрал и обнародовал НП) и В.П. Григорьева — ознакомил меня с изречением, напомнить которое самое время: умночий и рабочий — два дружные крыла.

Надо было видеть, как я смаковал григорьевский дар. Надо было слышать чавканье и отрыжку. Свинья под дубом, сам скажу.

Одно из лучших воспоминаний жизни. С чем бы сравнить. С надсадой Высоцкого. Или с болботанием Горби. „Во даёт!” — и жить становится если не легче, то веселей однозначно.

А писать в стол ой невесело. Хочется признания. И эта хотелка может пустить жизнь под откос. ГэБэ всячески поднимал меня в собственных глазах, а его жена Марианна (Майя) опускала: поэт может родиться где угодно, а умереть обязан в Париже. Или в Москве, на худой конец. Даже в Питере загнуться не так позорно, как в Перми.

Но я не поддался на марьянины подначки, сохранил себя. Благодаря желудям Виктора Петровича Григорьева.


 Марианна Григорьевна Рошаль-Строева (род. 1925, Москва), в замужестве Рошаль-Фёдорова. Литературный псевдоним — Фёдорова. С 1991 г. живёт в Лондоне. NB. Ба! ну и ну: голословно заявил, будто бы кровь колена Леви (Levi, Lévy, Lévi) не ржавеет. Мол, если родовое прозвище отца семейства Levik | Levin, Lewin, Levine | Levinsohn | Lewinsky | Levit | Levitan | Levinton | Levinthal etc. — расовая принадлежность так называемой дражайшей половины не имеет значения. Негритянка, китаянка — не важно. Дитя такой любви всенепременно унаследует внешность отца. Маймонид заявил на этот счёт следующее: мудрствовать бесполезно, ибо Господне чудо, аминь.
     Подкрепляю Маймонида наглядным пособием.
     Отец Майи Рошаль-Строевой — чистопородный левит Григорий Львович Рошаль (Rabbi Shlomo Levi: Abbreviatur). Его я не застал в живых, а вот супругу знавал. Вера Павловна Строева (1903–1992) потрясла меня барственностью: ей прислуживала домработница Дуняша.
     Так и состарилась в кухарках у Рошалей. Белые люди, семья указуев. Мир сталинского кино. Майя тоже указуй, ученица Эйзенштейна. Прерванный полёт: переключилась на мужнины раскопки, фронду и писательство.
     А Вера Павловна указуйничала на девятом десятке («Букет фиалок», 1983). И вот летом 1985 AD она велит мне заголиться и обнажиться. Именно велит:
     — А теперь вы почитаете свои стихи.
     На что я отвечаю:
     — У вас таких нет денег.
     Поэтому отрекаюсь от слов „лично я, избрав стезю мельпоменщика, старался бы поступить на службу в такой созерцавель, где половые признаки указуя дополняют мои. Даже если она курит и ругается матом — пустяки, дело житейское. Стерпится — слюбится”.
     Ну так вот: мать — неотскоблимая в Кончаковну русачка, дочь — вылитый отец, хан хозарский, жид Хаим. Adversum stimulum calces. Против лома нет приёма, так точно.


Подросток Савенко, будущий Лимонов Э.В., переписал от корки до корки три тома Собрания произведений русского пророка 1928–1933 гг. Я занимался тем же самым уже будучи отцом семейства и после трудового дня на «Стеклодуве», поэтому ограничился выписками из четырёх томов. Первый, второй, третий, пятый. Четвёртый отсутствовал. Относительно НП сборки Н. Харджиева и Т. Грица: не всё коту масленица. То ли не оказалось в фондах, то ли руки не дошли.


NB. Нет, не отпускает. Маймонид или Моисей, кто-то из них. Или Эйнштейн. На ком был женат Альберт Эйнштейн первым браком? На Милеве Марич. Уроженке тех мест, где Велимир на Велимире Велимиром погоняет. Православная Сербия, вот именно. А Эйнштейн — иудей прусского разлива. У Григория Львовича Рошаля семья уцелела, Милу ейный Альбертик бросил с двумя детьми на руках. Почему. Какое кому дело. Не суй нос в грязное бельё.
     Лучше полюбуйся на то же самое после большой стирки. Наблюдай час, два. Три часа наблюдай неотступно, четыре, пять. Гробовое молчание. Не отчаивайся, продолжай прослушку.
     Наконец-то. Дхнул ветр, поднялся свист и рев. Это исподнее выбалтывает подоплёку.
     И вот я пишу повестушку о русско-еврейской любви, а затем предлагаю Омри Ронену ознакомиться. Задушевная переписка, почему бы не приоткрыть ставень. Собеседник охотно соглашается, и вскоре сообщает своё мнение о прочитанном:
     — Всё бы ничего, но концовка затянута.
     Я вам не ящерица жертвовать хвостом. Чем вышибают клин? Другим клином. Здесь вам не колка дров. А что. Полёт. Покамест кувырком, но дело поправимое. Смещаем центр тяжести (mass center) к лобовой точке сопрокосновения с воздушной преградой (frontal point of aeroplane). Чем кромсать хвост, не лучше ли надеть шишак с кольчужной бармицей. Или медный шлем с гребнем до поясницы, как у Патрокла. Да мало ли набалдашников.
     И я нахлобучиваю на свою «Формулу Куликова» эссе Омри Ронена «Чужелюбие» (Звезда, 2007, №3). На самую маковку, поверх упрёка сына гордой Азии русской словесности: плохо известно ей и существование евреев.
     Исходник такой: „Любовь между евреями и неевреями — тема одухотворенная, грозная и мучительная в истории и в современности. Трагедия жертвенности в ней сменяется фарсом с переодеваниями, высокое счастье одних оттеняет низкое предательство других, и всюду неизбежно присутствует кровь не только как метонимия биологической принадлежности, но и как проливаемая кровь”.
     Всё бы ничего, но концовка затянута. Какие-то лохмотья мысли, переходящей в ахинею. По самым скромным оценкам. Лично я со скромностью не в ладах, мой приговор — лгавда. О неизбежности кровопролития, да. Но и этот вздор можно переварить натощак, буде Imre Szörényi подразумевает первую брачную ночь с девственницей; а вот метонимию — сроду никогда.
     Зато грозной и мучительной одухотворённостью гойско-еврейской любви Омри Ронен попал в яблочко. Сомневаться не приходится: Вильгельм Телль.
     Простой пример. Статьи Эйнштейна писала за него Милева Марич, это доказано. Вторая Софья Ковалевская. Пошли дети, не до математики. И Эйнштейн её бросает. Да ещё и оболгал, скотина. Только-только начали отмывать страдалицу от грязи.
          Ну так вот, я вознамерился по-дугановски поощрить меткого стрелка из соседнего окопа.
          Не тут-то было.
     Угроза обнародовать нашу с Омри Роненом переписку — не пустобрёх, а всему своё время. Покамест ограничусь русско-еврейской любовью. Итак, Энн Арбор – Пермь. То есть Гайва.
Омри Ронен (1937–2012). Вайкики Бич (о. Оаху, Гавайи, США).     Quoting vaccinate
     — Дорогой Имре Эмерихович, прошу разрешения использовать Ваши слова из «Чужелюбия» для эпиграфа. Любовь между евреями и неевреями — тема одухотворенная, грозная и мучительная, опустив концовку предложения. Для повестушки «Формула Куликова». Я уже залил на сервер измененный файл, с этими Вашими словами. Вместо Льва Толстого (из письма к молодому Н. Рериху). Долой нравоучения. Ваш В.М.
     29.09.08 04:19 Re: Чужелюбие
     — Dorogoj V.S., razumeetsia, berite. Na epigraph i razresheniia ne nado. Delo mirskoe. Ia napisal „v istorii i sovremennosti”, chtoby bylo poniatno: ne nami nachalos', ne nami, veroiatno, i konchitsia, a krome togo — chtoby pokazat', chto eto ne avtobiograficheskaia tema. Ia posmotrel Novikovu, na moj vzgliad, durno napisano i dovol'no poshlye mysli, esli ikh mozhno nazvat' mysliami, a ne trepom vtorokursnika. Vash O.R.
     Quoting vaccinate
     — Дорогой Имре Эмерихович, и последнее о Новиковой. Тут вот что дурно пахнет: она зам. редактора отдела прозы «Нового мира» — и эту балаболку охотно пускают в «Звезду». Подозреваю деловой расклад „ты мне — я тебе”.
     Теперь об эпиграфе. Разве можно останавливаться на достигнутом. Предлагаю такое изложение Вашей мысли: „Любовь между евреями и неевреями — одухотворенная, грозная и мучительная стихия”. ‘Тема’ предполагает раскрытие темы, сочинение на заданную тему, тему с вариациями. Последнее налицо в «Формуле Куликова». Тем не менее.
     Я прочёл изрядно нечётных «Звезд», но следует быть скрытным, как Вы учите в «Совке». Вспоминается устный рассказ Г.Б. Фёдорова о Доналде Маклине, сподвижнике Гая Бёрджеса и Кима Филби. Когда Доналд, уже в СССР, понял, что влип, он запил и ворота запер. Мелинда с детьми ушла от него к Филби. Друзья, и ГэБэ в их числе, стали всячески препятствовать запоям Доналда. Он взял-таки себя в руки, и даже Мелинда вернулась. И сэр Доналд сказал русским друзьям: „В Англии никому и в голову не придёт лезть в частную жизнь человека. Но если бы вы не вмешались — мне крышка”. ГэБэ — грозный соперник в избранном Вами жанре изящной словесности. Хотите почитать? Ваш В.М.
     29.09.08 20:42 Re: формулировка
     — O, net, ia govoriu o literaturnoj i istoricheskoj teme, a ne o zhitejskikh emotsiiakh. Liubov' byvaet raznaia, eto menia ne kasaetsia. I govoriu o tematike. Pozvol'te mne kak spetsialistu v oblasti poetiki i semiotiki imet' obshchepriniatoe nauchnoe mnenie o tom, chto takoe ‘tema’ — v slovesnosti ili v shakhmatnoj kompozitsii. Proshu Vas ne davat' epigrafa, esli Vy khotite chto-to izmenit'. Kazhdyj pishet kak khochet. Mne i do Novikovoj dela net. V Zvezde khorosho, chto redaktory ne vmeshivaiutsia. Do sopernikov mne tozhe dela net, kazhdomu svoe. Ne shlite mne, pozhalujsta, nichego. So vcherashnego dnia moj lap top byl vzloman hackerami i zarazhen, prishlos' otnesti ego v universitetskuiu masterskuiu. Vy, povidimomu, ne shutili, kogda preduprezhdali menia, chto u Vas opasnost' zarazheniia? Nam luchshe prekratit' perepisku na eto opasnoe vremia. Vash O.R.
     Quoting vaccinate:
     — Дорогой Имре Эмерихович, вот и кончилось. 1. Эпиграф я оставляю один, из «Расширения пределов русской словесности»; 2. неприятности с Вашим оборудованием — не моя вина. Ваш В.М.
     03.10.08 06:43 Тема: izvineniia
     — Dorogoj V.S., Ia vovse ne khotel Vas obidet'. Esli obidel, to proshu izvineniia. No Vy sami neskol'ko raz pisali o zaraze i o hackerakh, poetomu ia i poprosil Vas prikreplenij mne ne slat'. Ved' obychno zaraza kak raz v nikh. Moj laptop pochistit' ne udalos', prishlos' ego perestroit', teper' voznia s nim, no est' nadezhda, chto mne dadut novyj k kontsu goda. Zdes 4-godichnyj tsikl, a etomu uzhe piatyj god. Vash O.R.
     Quoting vaccinate:
     — Дорогой Имре Эмерихович, я не из обидчивых, Боже упаси. Переписка без холуяжа предполагает стычки и недоразумения. Свободные люди свободно общаются. Это меня прошу простить: зарвался, сам скажу.
     Продолжаю гасить нечётные «Звезды», прочёл почти всё Ваше. И повторяю предложение ознакомиться с творчеством моего покойного друга, археолога Георгия Борисовича Фёдорова. Именно грозный соперник Омри Ронена. Могу прислать в сжатом виде, с исправлением опечаток, могу дать ссылку на сайт, где опечатки не выправлены.
     Это лучший христианин из всех, кого я встречал. Ему пришлось покинуть Россию, он похоронен в Лондоне. ГэБэ был приговорён обществом «Память» к смерти, жил на осадном положении. Русско-еврейская тема, во множестве. Я не скрываю, что стремлюсь подвигнуть издателей шире знакомить людей с невыдуманными рассказами незабвенного ГэБэ. И никакой археологии, заметьте (доктор исторических наук).
     Действительно, открывать вложения с незнакомых адресов крайне опасно. Три дня назад я получил предложение кликнуть по кнопочке, дабы ознакомиться с подробностями вхождения в круг общения Данилы Давыдова, известного критика. Письмо, повторяю, с незнакомого адреса. Спрашиваю Данилу: что за посредники. Уж не социальный ли это хак. Совершенно верно, отвечает, именно хак. Это не я писал, подстава. Но если человек предлагает в следующем письме прислать прицеп, это совершенно не опасно. Есть же и антивирус, в конце концов. Ваш В.М.
     03.10.08 17:19 Re: двигаемся дальше
     — Dorogoj V.S., sejchas vse ravno vremeni net chitat', skoro ot"ezd i mnogo del, a ssylku prishlite, pozhalujsta. Vash O.R.


Ухабистая переписка, да уж. То ли ещё будет. Следи за обновлениями сайта.


Разумеется, «Наша основа» (май 1919 г.) воина будущего была переписана полностью. Ещё бы: здесь воин истины причисляет меня к нашим. Сомненья прочь:


     Пусть человек, отдохнув от станка, идет читать клинопись созвездий. Понять волю звезд — это значит развернуть перед глазами всех свиток истинной свободы.

Без мелочи 37 лет — земная жизнь храброго Хлебникова — я получаю телесное пропитание от станка, воистину так. И отдыхаю не сказать что в точности по его завету, но близко к тому. Во всяком случае, перевести «Красотку» на клинопись созвездий — только подпоясаться.

За «Нашу основу» следует благодарить, благодарить и благодарить Петра Митурича и Николая Степанова. Относительно душеприказчика одинокого врача в доме сумасшедших скажу так: всё, что в моих силах. А вот насчёт Степанова — виноват, исправлюсь. Николай Леонидович Степанов (1902–1972) оттёрт в ничтожество, слова доброго никто не скажет. Срочно восстановить справедливость, прыжками. Кому это надо. Мне. Вот и договорились: тебе надо — ты и делай.


Итак, НП сборки Н. Харджиева и Т. Грица остались вне поля зрения, и если бы не книжка В.П. Григорьева — моё 37-летнее сотрудничество со станком вряд ли бы состоялось. Два дружные крыла, вот именно. Это и есть избранничество. Сейчас обосную.

Ты принадлежишь к умнечеству, не так ли. По праву рождения. Дедушка был умночий, папа то же самое. По восходящей, вестимо. А уж ты вымахал — на цыпочках не достать. Авось угадаю: второй Столыпин | Страхов | Струве | Столетов | Строганов | Стеллер | Стеблин-Каменский | Степняк-Кравчинский | Стуруа | Ступка | Стучка | Стриженов | Стржельчик | Stern | Stanley | Steinbeck | Steinway | Stokowski | Lévi-Strauss.

В честь последнего назову тебя левым крылом хлебниковского будетлянина. Вопрос: знаешь ли ты хотя бы одного человека от станка, то есть рабочего, себе под стать? Вровень по развитию, да. Ноздря в ноздрю. Не знаешь. И кто же ты с точки зрения главнеба?

Летун вокруг да около по часовой стрелке, вот и всё. То же самое рабочий, пусть он и первейший передовик Стаханов. Тоже вокруг да около, только против часовой. Чтобы лететь к цели без рысканья, не говоря о кружении на месте, хлебниковские крылья должны принадлежать Демону Врубеля.

Но Демон разбился вдребезги, ухнув в воздушную яму где-то под Машуком. Туда и дорога: зло природы.

Заметил зияние В? Не моя неряшливость, а «Наша основа» путейца языка. Которую ты затвердил наизусть. Поэтому не хуже меня знаешь, зачем и для чего В в индоевропейских языках.

Дух изгнанья повержен, ангелы света блаженствуют. Вопрос: каким боком ангел принадлежит рабочему. Ответ: правым боком. Если это ангел-хранитель — обязательно правым боком смертного. К левому боку норовит прильнуть нечистая сила, подбивая работягу драбалызнуть, а умночего — подтибрить готовенькое знание, выдав за свои труды.

Однако у сил бесплотных два или шесть (серафимы) крыльев, а Хлебников говорит об одном. Пара крыльев должна получиться в связке умночий + рабочий, иначе это не будетлянин.

Мне кажутся достаточными доказательства того, что разгадка строки умночий и рабочий — два дружные крыла (НП, 104) найдена: не умночий-крыло и рабочий-крыло, а успешный совместитель того и другого, то есть Барух Спиноза (1632–1677).

Вот кого имел в виду Вишну новый: Спинозу, который в изгнании добывал хлеб насущный изготовлением стеклянных чечевиц. Добыл — разгадывай тайны мироздания.

По всей видимости, книгу Якоба Бёме (1575–1624) «Aurora или Утренняя заря в восхождении» (М., 1914) Переслав не читал. И я то же самое. Стыдобище, вот именно. Знаю понаслышке от Анчарова, который шпарил Бёме наизусть.

Подозреваю, что для носящего весь земной шар на мизинце правой руки пожизненный сапожник из Гёрлица ничем не лучше Спинозы, хотя последний рукодельничал уже в зрелом возрасте, по необходимости. Оба свели умночего и рабочего воедино, вот что важно. Как говорят в Баку — пришёл позже всех, понял больше всех. Аминь.

Разоблачаться, так уж дотла: когда Анчаров читал Бёме наизусть, я слушал вполуха. Потому что замыслил побег в обитель дальнюю трудов и тихих нег. Так и подмывало бросить к чёртовой матери своё рукомесло во имя изящной словесности. Но Бог судил иное. Посредством задорной книжки Григорьева. В которой оказался завет священника цветов.

Теперь скажи по чести: лично ты проникся учением Бодисатвы на белом слоне о человеке будущего? Смотреть в глаза, в глаза мне смотреть!

Я так и знал: на кой ляд мне этот рабочий, быдло тупорылое.

Буду последним, кто бросит в тебя камень. Чья бы корова мычала, а моя молчала. Чем кумушек считать трудиться, не лучше ль на себя, кума, оборотиться.


Куманёк, да. Куманёк годы и годы не порхал, а ползал. Перебиты оба крыла, и никак не срастутся. Левое — из рогатки, правое — из гаубицы. Подробности происшествия.

Уже было сказано, что я пролетел с первой семьёй, как фанера над Парижем. Гулящая жена — тяжёлый крест. Я буду жить страстями, ты — домашним хозяйством. И этот, как его, смиряется ради детей. А они презирают смиренника: тряпка. До сих пор не могут поверить, что их прислуга — властитель дум.

Это и называется подстрелить из рогатки: сделать всё, чтобы этот, как его, забыл дорогу к письменному столу. Муж, да. Перехожу к гаубице.

В Перми не только «Стеклодув», есть и другие заводы. Мотовилиха (см. Б. Пастернак, «Детство Люверс»), например, делает пушки. Делает и делает, делает и делает. В расчёте на то, что казна их купит. И вот приезжает Черномырдин. Кто же не знает Черномырдина: самородок и самоцвет. „Здесь вам не тут!” и всё такое. Вот приезжает в Мотовилиху второе лицо в государстве и нý смеяться, нý хохотать: „Хаубицы... Кому они нужны, ваши хаубицы!”

Если уж Мотовилиху так опустили, что говорить о «Стеклодуве». Жалкий, ничтожный заводик. Спросите любого прохожего: слыхом не слыхивал. Да что прохожий — мэр не слыхивал. Даже губернатор Пермского края понятия не имеет!

Стало быть, наш отдел режима не зря жуёт свою корочку хлеба. Знаешь сказку Шарля Перро «Красная шапочка»? — Бабушка, у тебя такие длинные руки. — Это чтобы крепче обнять тебя, солнышко. — Бабушка, у тебя такие большие уши. — Это чтобы лучше слышать тебя, ласточка. — Бабушка, у тебя такие большие зубы. — Это чтобы съесть тебя, дура из картошки!

Памятуя о руках, ушах и зубах отдела режима завода «Стеклодув», даже за одиннадцать месяцев (2014 – 1954 = 60) до закрытия пропуска приходится прибегать к языку Эзопа: гаубица. Тоже неоплаченные изделия, какая разница. И сиди голодом.

Короче говоря, первую весну третьего тысячелетия AD я встретил в изрядно потрёпанном виде. Тощий, облезлый, разражительный. Зато живой. Даже слишком, глядя со стороны. Сейчас узнаешь, с чьей.


     Когда мы с тобой дружили, я был вполне благополучный. А человек начинается с горя, как сказал Алексей Владимирович Эйснер (1905–1984).
     Только я начался с горя, как Подвижник оборудовал мне высшую меру наказания — церковное проклятие. Исхлопотал отлучение, вечное изгнание из храма. Ни сном, ни духом. Ни за что, ни про что. Взгрустнулось кому-то, что нет дураков провозгласить Велимира Хлебникова вторым Иисусом Христом. Нет дураков по сей день, одни выкрики с мест пожелавших остаться неизвестными.
     Как это нет, догадался Подвижник. Чёрным по белому: Вифлеемская звезда. И тиснул с предисловием. Вот, полюбуйся:
     Сейчас, на излёте века, мало кто сомневается в том, что он — один из ключевых поэтов ХХ-го столетия. Рождению Велимира Хлебникова пермский поэт Владимир Молотилов посвящает 1-ю главу своей книги «Велимир-Намэ». Он пишет о новой Вифлеемской звезде, связывая её с явлением нового Христа. Видимо, эта мысль заложена в самих инициалах поэта: В.Х. — Х.В. (Велимир Хлебников — Христос воскрес). Принимая эту поэтическую версию, мы печатаем в сокращении главу «Родословная» из книги Владимира Молотилова «Велимир-намэ» с авторскими пояснениями.

     Митурич М.П. (род. 1925) сообразил переслать эту простыню лжи мне. Предупреждённый вооружён.
     Но мы с Митуричем всё-таки расстались. Двадцать лет дружбы семьями.
     Из-за чего? Из-за меня. Я же говорю — был конченый благополучный человек и пытался начаться просто человеком. Неприглядное зрелище. Ёрзает на брюхе, извивается.
     В лучшем случае удавалось встать на карачки, Лора. Все были разочарованы. Начинали брезговать. Митурич не подавал виду, но списал меня в расход. А Подвижник, тот давай помыкать.
     Слегка озлобляет, когда помыкают, Лора. Тебе ли не знать. Небось, вокзальная шушера поизмывалась всласть. Я же Абалькасим Фирдоуси (ок. 940–1020). Пока не сложится книга, сиди дома. Черновики хранились у Подвижника.
     И вот, когда Абулькасим посмел ему перечить, Подвижник и говорит: не шлите больше ничего, гражданин, а уже присланное я сожгу.
     Его можно понять и простить: довольно-таки заносчиво перечили. Что бы ты понимал, говорю, завхоз. Знай, говорю, своё место, подносчик снарядов. Гордо реет Абулькасим, а сам извивается на брюхе с переломленным позвоночником, заметь. Вопиющее несоответствие. Кому понравится.
     Насчёт переломленного позвоночника я загнул, перехлёст. Но когда ставили подножку, руки уже были связаны. Извиваешься на брюхе, вся рожа грязью оплыла. А ты её приподнять норовишь, слово молвить. Неприглядное зрелище.
www.ka2.ru/under/lora.html

«Лора» написана при жизни Мая Митурича, года за два до его приобщения к большинству. Всё-таки любопытно, умерла в нём эта надежда или нет. Что Подвижник отвоюет здание Музея полностью. Иру спрашивать поздно, Маевна промолчит.

Отсели верхних жильцов — и последний в роду Хлебниковых не идёт на распыл по частным собраниям. Бойко ли продаётся — спроси у Маевны. Цена сходная. Сам купил бы, но жаба душит. Обнаглел за двадцать лет халявы. Ещё не все дары Мая выставлены, следи за обновлениями сайта.

Наверху живут и живут. Как топили, так и топят. Не печи, а водой. Затапливают. Высушишь, а толку-то: грибок. Потому что Гужвин Анатолий Петрович умер, а новому до лампочки.

До лампочки, не выше. Только провода.


NB. Делается так: а ну, быстренько оборудовали невозгораемое перекрытие. Железобетонные плиты, да. Замкнёт проводку — пожар, обгорелые трупы. Из-за какого-то Хлебникова. Нет средств? Нас не касается.
     И навешивают пломбу на рубильник. Мало: сообразят прокинуть кабель через форточку. Тогда так: все свободны, опечатываем входную дверь.
     Вечером пожарники опечатывают Музей, утром сотрудники являются на службу. Не окна же бить, в конце концов. Разворачиваются — и по коням, обжаловать головотяпство.
     Написали куда следует, отправили. Наутро приходят глянуть: а вдруг почитатели Хлебникова выбили дверь. Увы.
     Потоптались, хотят брести розно. И тут является представитель и сообщает: все уволены. За прогул. Какое имели право уйти вчера с работы. Мало ли, что пломба. А вы через подвал.
     И Подвижник вдруг понимает, кто в доме хозяин. Со всеми вытекающими из водопровода последствиями.


А.А. Мамаев, да.

Из-за которого я расстался с Митуричем. В два прыжка. После первого опомнился и отпрыгнул в исходное состояние. Самообольщения. Ещё не понял, что меня списали.


     Эх, Володя, Володя,
знал бы я, какую бурную реакцию вызовет эта публикация — не стал бы посылать.
     Должен сказать, что в поэзии, как и в изображении, живописи, меня вовсе не интересует смысл, сюжет. Воспринимаю лишь звук и цвет.
     Посему категорически не способен вникать в твои разборы и замечания.
     И впредь устраняюсь от всякой литературной полемики (как впрочем никогда и не совал в эти дела свой нос).
     Это относится и к Александру Александровичу и его начинаниям. Ни во что подобное, ни в какой форме вмешиваться не намерен.
     Поздравляю с приближением весны, оживанием солнца и души.
М. Митурич.
17 февраля 2000 г.
личная печать М.П. Митурича (1925–2008) личная печать М.П. Митурича (1925–2008)

Даже не стал читать моё письмо, вот как. Где чёрным по белому: оболгали, прошу заступиться.


NB. Обоих. Ладно бы одного меня — оболгали Велимира Грозного.
     Ты справедливо недоволен предвзятостью списка самопровозглашений повелителя ста народов: где ссылки на источники? Нет ссылок — нет доверия.
     Виноват, исправлюсь. Когда-нибудь. И скоро, может быть. Прямо сейчас. Например, Записная книжка Велимира Хлебникова. Собрал и снабдил примечаниями А. Крученых. Издание Всероссийского Союза поэтов. Москва. — 1925 г.
     Не откажу себе в удовольствии перечислить: Москвич | повелитель ста народов | Велимир Грозный | отъявленный Суворов | Завоеватель материка времени | Будущего свидетель.
     Сравнение с непобедимым полководцем — горькая шутка ратника второго разряда Виктора Хлебникова (В пеший полк 93-й / Я погиб, как гибнут дети); на ста народах следует остановиться особо.
     А. Кручёных свидетельствует, что знаменитый автопортрет воин Разума сопроводил надписью следующего содержания: Заседания общества / изучения моей жизни // Я Русский стало быть мой / Север мира Значит я повелитель ста народов.
     Обрати внимание на бережное отношение Круча к творческому наследию воина духа: превосходно владея правописанием, юркий издатель позорящих писем не дерзнул расставить знаки препинания!
     Как ты уже знаешь, моё восклицание — нечто из ряда вон, требует пояснения. Жалко, что ли. Восклицание толкуется так: учиться, учиться и ещё раз учиться у Круча издательскому делу. Кому. Мне. Когда. Как только, так сразу.
     А покамест зайди по ссылке www.bibliophika.ru/book.php?book=3526 и убедись: никакого лукавства. Ни малейшего: Круч собрал кучу хлебниковских записей, надписей и подписей.
     Девять из них — В.Х., одна — Х.В.
     Дьявол скрыт в подробностях, не так ли. Дьявольская подробность подписи Х.В. в том, что она — под рисунком. В 1913 году одинокий лицедей запечатлел Алешу Крученых (на самом деле Крученных: пострадавший свидетельствует, что Марсианин всегда писал его родовое прозвище через два ‘н’) и сопроводил изображение пояснением. Читаем:



     Свои записные книжки Хлебников, конечно, терял, а отдельные уцелевшие листики из его памятки он вклеил, по дружбе, в один из моих автографов и рисунков писателей и художников (главным образом футуристов).
     Вот первый хронологически листок:
     карандашный автопортрет Маяковского (в цилиндре с сигарой) и подпись
Я
Маяковский.
     И в уголку пометка Хлебникова:
28 дек 1915.
     Другой листик: рисунок Каменского с письменами:
317
Каменка Э + В = моя

И приписка Хлебникова:
28 дек 1915.
     Собственно есть в альбоме еще более ранний лист — это мой портрет, один из немногих, сохранившихся у меня с 1913 г., рисованный Хлебниковым, с его карандашной подписью:
Москвич 1913 г.
     Портрет очень выразительный, но непохожий, почему Хлебников приписал впоследствии (1921 г.):
Сим удостоверяю, что этот толстогубый облик Ал. Кр.
(Подпись) Х.В.
     Так Хлебников переставлял свои инициалы, пародируя “Христос Воскрес”.

И пошло-поехало:


          Мышление Хлебникова не знало координаты ‘Бог – дьявол’, что не упраздняет кощунственного элемента в присвоении филантропической программы соловьевского антихриста. (Нет никакого сомнения, что подобный религиозный шок должна производила подпись Хлебникова Х.В., пародировавшая Христос Воскресе)
Панова Л.Г. Нумерологический проект Хлебникова как феномен Серебряного века.
www.ka2.ru/nauka/panova_2.html



     В финале одного из последних программных стихотворений «Одинокий лицедей» (1921–1922) Хлебников писал:

И с ужасом
Я понял, что я никем не видим,
Что нужно сеять очи,
Что должен сеятель очей идти!


     Этот финал восходит к евангельской притче о сеятеле и к стихотворению Пушкина «Свободы сеятель пустынный…». И, действительно, Хлебников пришел как мессия, пришел, но тогда его никто не узнал. Не случайно он переставлял свои инициалы: не В.Х., а Х.В., обыгрывая “Христос Воскресе”.
Александр Парнис.  Неизвестный Хлебников. Информпространство, №10 (88) 2006
www.informprostranstvo.ru/N10_2006/istok_N10_2006.html

Подозреваю, что именно такие выверты научного мышления называют в народе „с больной головы на здоровую”. Именно с головы: с толстогубого облика. Листая «Записную книжку Велимира Хлебникова», понимаешь: оба умночих — и в битвах поседелый боец за честь и достоинство Короля времени Велимира 1-го Парнис, и беспощадный судия песни воина Лада Панова — поют с чужого голоса.
     ‘Пародирование’ Пановой с точностью до одной энной равно ‘обыгрыванию’ Парниса, поскольку то и другое — перепев. Насмешливое обыгрывание. Чего. Круч заявляет, что пасхального возглашения.
     Тот самый Круч, который обозвал урус дервиша Иудой и Азефом.
     Об этом почему-то забывают.
     Даже я забываю, цепной пёс из будки Митурича-старшего.
     Так поверим на слово Кручу или проверим? Какая досада, что нет Дуганова. Знал назубок все подписи иога. И под какими они текстами.
     Последнее знал нетвёрдо, лез в поминальник. Только я принёс ему Верину «Осиянь» — кошкой метнулся к шкафу, и вдруг. Выяснилось. Что. Над Вехой. Надо пыхтеть и пыхтеть.
     Назавтра был оповещён Харджиев, и они условились встретиться. Дабы тщательно исследовать artefactum. Потому что я потребовал вернуть его владельцу через день-два. Пишите расписку, Рудольф Валентинович. Ну и нахалюга, сам скажу.
     Это было давно и неправда, хмыкнешь ты. Оставляю без последствий, ибо прения о Вере (Владимировне) впереди. На повестке дня — подпись Х.В., и ничего кроме, сверх, вдобавок и помимо.
     Эту подпись знает каждый мальчишка с фаустпатроном. Который дороже тысячи мудрецов, твердящих, что шансы нации равны нулю. Замени нацию на велимироведение — получишь то, что порывался ляпнуть этот, как его, — но Гитлер опередил. Шутка.
     А вот моё предложение Л.Г. Пановой и А.Е. Парнису довести до сведения умнечества хотя бы один случай подписи Х.В. под образчиком изящной словесности Людина Боговича (т.е. полубога типа Геракл, отнюдь не сочлена Троицы Живоначальной) — не шутка. Науке известно только то, что воин чести подмахнул указанным образом толстогубый облик Алексея Елисеевича Кручёных.
     Вопрос на засыпку: с какого времени это известно. С 1921 года. Это не ответ. С какого числа 1921 года. Не приходится ли дата на празднование Светлого Воскресения Господня, вот именно. Воин времени знал толк в православной пасхалии, достаточно вспомнить его «Пасху в Энзели».
     Где события разворачиваются ночью. Святой ночью, когда христиане византийского толка бодрствуют, славя Воскресение Христово. Тихо. Темно. / Синее небо. / Цыганское солнышко всходит, / Сияя на небе молочном.
     Вот и назови «Ночь в Энзели», так ведь нет: Пасха.
     Никакого обыгрывания — Пасха как таковая. Братва до утра горланит песню про Стеньку Разина. Почему до утра. Пасху справляет, вот почему. Не свадьбу новую, а Воскресение Господне. Без выноса плащаницы, ну и что. С детства приучены справлять, вот и не спят. Наступает утро, и братва с чувством исполненного долга задаёт храпака.
     Бодрствует один часовой у русского подъезда. И какие мысли бродят у стража в голове? Обыкновенные. Вполне благочестивые мысли. Первая: эх, вымыть бы ноги. Себе. Чистый четверг был позавчера, заметь. Вторая: эх, подстричь бы волосы. В коих заключалась мощь Самсона, как ты помнишь. Далила отчикала — бери бойца голой рукой. Ветхий завет, не более того. Никакого обыгрывания великого праздника, тем паче передразнивания.
     А теперь я обращаю внимание мальчишек и девчонок с фаустпатронами на первоначальную дату под изображением Круча. 1913 г., вот именно. Время совместной работы белого чорта и Дичайшего над «Игрой в аду». Дичайший начал, охотник скрытых долей подхватил. Да так бойко подхватил, что напарник куда-то подевался. Как и сходство Ал. Кр. на рисунке.
     Забавное сокращение, кстати. А ты переставь местами.
     И этот нехороший глагол заверяет подписью-перевертнем.
     Которой никогда прежде не пользовался. Почему? Не было надобности намекать потерпевшему, что его имя и родовое прозвище следует переставить местами.
     Ключ, ага. Activation key | Dekodierungsschlüssel. Изобрази Разин навыворот Д.Д. Бурлюка — непременно удостоверил бы свою руку. Дескать, это и есть Да. Бур., не сомневайтесь. И скрепил это издевательство подписью Х.В. Unguibus et rostro.
     А Бурлюк рассвирепел и решает отомстить.
     — Знаете, деточка, — обращается эдак невзначай к Маяковскому, — а ведь наш тихоня вас перекощунничал. Прямо так себя и назвал: Иисус Христос. Гляньте эту подпись.
     Круч был чрезвычайно въедливый читатель не только упадочного Есенина, а вообще. Понятливость страшнейшая.
     В отличие от Лады Пановой. Да и Акела промахнулся, какая досада. Или ура. Приступлю к прениям о Вере — разберёшься.
     О Вере, вот именно. Владимировне. Она же Веха. По мнению Дуганова — раз, Харджиева — два, этого, как его — три. Наладчика, да.
     Возражения насчёт Геракла принимаются. Просьба указать своё вероисповедание. Если православный — когда причащался святых таин последний раз.


Возвращаюсь к предразрыву с Митуричем. Спрашивается, почему самоустранился. Потому что не намерен ссориться с Александром Александровичем. Знал бы, что Володя вскинется — ни за что не послал ему «Хлебниковскую веранду» №21, ноябрь 1999 г.

Ну и ну. Давно ли рассуждал о чистилищах, земном и потустороннем. Давно ли поздравлял с обретение веры, в которой должно быть утоление печали, спасение от отчаяния, утешение в скорби. Стало быть, моя вера для Мая — пустой звук.

И это правильно. Вера — личное дело каждого. Смерти подобно выставлять напоказ: уподобишься фарисею. Лучше как Май: ура весне, животворящей душу. Зимой приудохла, дескать. Или спит в берлоге брюха. А сам досконально заповеди соблюдаешь. Особенно вот эту: ударили по правой щеке — подставь левую.

Итак, я с лёгким сердцем отпрыгнул в состояние самообольщения. Оповестили — на том спасибо. Иначе беда. Пошло-поехало, и вот уже дьякон Андрей Кураев объявил меня ересиархом. За проповедь нового Христа. Лев Толстой отдыхает, вот какая лютая ересь. Рерихи, Блаватская и сам Даниил Андреев изнывают от зависти. Ко мне. «Сатанизм для интеллигенции» диакона Кураева переиздают с дополнением главы «Велимир Хлебников: Второе Пришествие?», и книга попадает в руки моего духовника, о. Вячеслава (Мироновича). Накладывается епитимья: на хлеб и воду — раз, до конца дней своих не брать в руки перо — два.

Если бы М.П. Митурич-Хлебников не оповестил, а я не вскинулся. Оставив улики на всякий пожарный случай. Без меня меня женили, дескать. Очухавшись, немедленно подал на развод. Зачала или нет — её личное дело, Астрахани этой проклятой.


NB. Не мной проклятой, а В-кiм. Почему-то подписался Москвич, а не Астраханец. Астрахань разлюбил, вот почему. С Москвой я теперь так освоился, что не представляю себя иначе, как в Москве. И вовсе не из-за папашиных попрёков. Ну нет пророка в своём отечестве, не-ет!
     И вот они понаехали тут — Хлебников, Кручёных, Маяковский, Каменский, Бурлюк. Трое укоренились, остальные — увы и ах. Почему. Потому что поняли: не пророки, а так. И — адью, белокаменная: кто на заимку, кто за бугор. Как это Круч не пророк. Ещё какой пророк, пальчики оближешь.
     От Астрахани осталось самопровозглашение Волгарь. Предмет яростного препирательства В.П. Григорьева и А.Е. Парниса. Лично я — обеими руками за Волгаря. См. пятьдесят три языка, включая корявый слог. Нарочно сделаю тяп-ляп, даёт себе установку такович. Театр для себя, вот именно.


Хочешь не хочешь, а придётся ввести в повествование (не в деебен — сие окормляет дей деес) упомянутого выше Александра Александровича. Коего начинаниям последний в роду Хлебников дал зелёную улицу (via libera | luz verde; caminho livre). Давным-давно введён, кстати.

Вопрос: твоё отношение к пятнам на Солнце. Затрудняешься ответить, я тоже самое. А к пятнам на совести? Смотря на чьей совести, вот именно. Внимание, даю разгадку старинной притчи. Вот этой:


     Потому что Мамаева я люблю не как майскую редисочку и купить подешевле, а нежно.
     Приблизительно как Парниса и Левинтона, да. Левинтона я нежно люблю за остроумие, Парниса — за благородство, Мамаева — за усердие. Степень приближения крайне мала, существенно разнятся и оттенки. Левинтону достался лёгкий оттенок недоумения, Парнису — почтительного сожаления, Мамаеву — насмешки.
     Мы, уголовники, постоянно прикидываемся паиньками, но сроду не равняли себя с порядочными людьми. Ни один вор не скажет, что красть хорошо. Красть очень плохо, спросите у Моисея. Смертный грех. Однако моя насмешливая нежность к Мамаеву не связана с его привычкой посягать на чужое достояние.
     Ответственно заявляю: досконально законопослушный гражданин, временами даже законоучитель.
www.ka2.ru/under/veha_2.html

Сперва о любви. Не принято мне верить на слово, сам знаю. Предъяви доказательства, там поглядим. Именно тот случай: с удовольствием. Мог ли мой друг мечтать, что Астрахань завьюжит в одной пурге с городом Энн? Сроду никогда.

Именно друг. Был.


19.12.95 г. Астрахань

     Уважаемый Владимир Сергеевич!
     Спасибо за “теплоту письма” (не машинопись), за Prima Ver’y, в первую очередь. Пусть она „пишется судьбой”, это прекрасно.
     Мне как сейчас помнится 8 июля 1993 года — дождливый пасмурный день, в который мы перевозили в Музей полотна Веры Хлебниковой (до этого они были в областной картинной галерее). Закрыв от дождя брезентом, мы передавали их в кузов грузовика. С порога Калерия, хранитель, чуть не плача:
     — Что вы делаете! Ведь их поведёт!
     C борта Саша Петров, художник:
     — А что я могу! Машину только на час дали!
     Извечная наша российская бедность!
     Привезли полотна в Музей, прислонили к стенам гостиной, бронзового Велимира внесли вчетвером.
     Полотна Веры… когда-то они уплыли из этой квартиры… Долго же их носило по свету! И вот, как старые усталые паруса, они снова прильнули к родным стенам, вернулись. „Всё возвращается на круги своя”.
     Проза Веры Хлебниковой, исковерканная безграмотными машинистками, — высветленный Велимир. Вернее, из велимировской объёмной прозы ставшая плоскостной, эвклидовой, но и такая она прекрасна!
     „У нее золотые лучистые волосы и большие черные, затаившие в глубине пунцовый бархат, глаза на мальном лице цвета китайских роз”.
     По-моему, с лучшими образцами её стихов и прозы я знаком по архиву Мая Петровича: «В тюрьме», «Царь-Тиф» (этот рассказ мне известен в двух вариантах — рукописном и печатном, астраханском), а также более ранние: «Ночь была хрустальная, ясная», «Кто беспощадно-суровый наколол на гигантскую булавку Мир?», «Кажущееся молчание степи — это её голос», «Как гигантский красный тарантул», «О Королеве Я и Шутике-Лютике», пьеса «Доктор заболел» и некоторые другие.
     Дневник Веры Хлебниковой в Музее есть полностью, но он варварски искалечен: из него просто выпустили кишки — не пропечатали немецкие, французские, итальянские вставки. Я мечтаю когда-нибудь из восстановить, поправить дневник.
     Ваш „третий, но ясный довольно” экземпляр литературного наследия Веры Хлебниковой Музею крайне необходим. Может быть, вышлете незамедлительно? А я сниму копию и отошлю Вам обратно? Ну, по письмам, я думаю, Вы от Музея отстаёте. В нём их около 800! В том числе Горькому, черновик письма Сталину и другие.
     Вася Топ — это, конечно, Василий Тополев, поэт. Те-Ге — Тегермонян, рецензент газеты «Коммунист». Оба — сослуживцы Веры Владимировны. И ещё был Ира (Иероним) Лабунский, поэт. Все они претендовали на руку Веры Хлебниковой. Особенно Ира. Он был глухонемой, и изливался пламенным дождём писем и стихов, обращённых к Вере. Я видел на обороте бланка для глухонемых его трагический крик — вопрос: „Правда ли, что Вы стали женой Митурича?!”
     В Музее есть очень редкие рисунки Веры Хлебниковой, подаренный Маем Петровичем, её первый бювар, альбом с открытками, который она собирала с детства, “итальянская” тетрадка с признанием ей в любви Жана Экара, французского писателя, локон, пресс-папье из лавы Везувия и многое другое. Вера представлена в Музее широко. Есть «Комната Веры» в мемориальной части и «Зал Веры Хлебниковой» — в выставочной.
     Кроме Prima Ver’ы меня заинтересовала и «Велимир Намэ» с интригующими заголовками: «Исправление имён», «Родословная», «Ночное бдение апостола Петра» (но как вы подадите здесь тему отречения Петра (Митурича) от Христа (Хлебникова)? „Не успеет пропеть петух, как ты от меня отречёшься”? Скорее, это можно отнести к Заболоцкому.
     Дуганов лит. Наследие Веры не издал. У него сейчас много других забот, в первую очередь — 7-ми томник Велимира.
     Владимир Васильевич! Поздравляю Вас с наступающим Новым годом и желаю в нём побольше светлых деньков. Для Музея уходящий, 1995-ый год был, в общем, удачным.
Всегда рад Вашим письмам.
Искренне Ваш
А. Мамаев

Письма из Астрахани замечательны тем, что разборчивы — раз, без ошибок — два, ‘ещё’, ‘всё’, ‘её’ и т.п. строго через ё — три.

Не скорописульки Нагибина, да уж. Впрочем, Омри Ронен тоже не скупился на личное время жизни. И тоже спорить бесполезно: всегда прав.

Простой пример: заглавие книги. Собеседник искажает, я спешу возразить. Заглавие, мол, с подвохом: спрятана детская считалка „эката-пэката, чуката-ме, абуль-фабуль дай наме, экс, пэкс, пупя-пук — науль вышел майский жук” — раз, ‘-намэ’, ‘-наме’ и даже ‘-нома’ — равноправная передача кириллицей ирано-таджико-узбекского ‘книга’ — два. Но и это, дескать, пустяки, главное в том, что тайный перевод «Велимир-наме» вот какой: “Велимир–на–меня”, без последнего слога. Именно тайные слова, см. григорьевский перечень языков мирооси данника звездного, п. 20.

Всё это Астрахань читает — и ухом не ведёт.

На первый раз прощается. Замороченность делами службы или бытовые неурядицы. Завал писем, в конце концов.

Да, вот ещё описка: бдения Петра у меня во множественном числе просто потому, что „страшный Митура” гремел сапогами по крыше дома на Мясницкой довольно-таки часто. Пока не прекратились налёты на Москву. Вне очерёдности, всякий раз. „Но как вы подадите здесь тему отречения Петра (Митурича) от Христа (Хлебникова)?” — любопытствует собеседник. И внезапно поучает: „Скорее, это можно отнести к Заболоцкому”. Поучать загодя — это что-то новенькое. Тем приятнее продолжить переписку.


NB. Искать в чужой голове очень трудно. Даже насекомых. А уж личинок — и подавно. Гнид, ага. Но ты попробуй найти гниду мысли в чужих мозгах. Которая завтра ошестиножится и давай ползать. Сперва в родных угодьях, потом переползёт в чужие.
     Трудно, невероятно трудно искать гнид внутри черепной коробки собеседника. Да ещё на расстоянии. Но я же наладчик. Должен уметь всё и даже больше. Приступаю.
     Дано: Пётр (Митурич) и Христос (Хлебников) — раз, Пётр трижды отрёкся от Христа — два. Доказать: Митурич предал Хлебникова. Вот пусть Молотилов и доказывает, раз назвал Митурича Петром.


     Дорогой Александр Александрович,
Ваше большое письмо с газетами пришло вскрытым, с пометой-оправданием пермских почтарей. Во вложении «Волга» от 6.8.94 и 11.11.95. Письмо Ваше я только что прочёл, а вырезки ещё нет.
     Спешу ответить, чтобы оправдаться за несвойственную мне волокиту. Я готовлю посылку в Музей почти два месяца (о перерыве на болезнь сына уже оправдывался). Кажется, всё приготовил, — но следует задержать на недельку-другую: откопал две старые-престарые вещи (1981 г.), надо их полностью переделать и включить в Наме. Позавчера отстучал пояснения к переписке по хлебниковским делам (Г.Б. Фёдоров, Ю.М. Нагибин, Вениамин Каверин, А.А. Урбан, В.Ф. Огнев, «Лит. Газета»). Занятно было вспомнить дела минувшие.
     Мышонка от Митурича я получил к Новому году уже второго: они через 12 лет вылазят из норки. Он так делает давно: в 76-м на выставке в ГМИИ была целая витрина этих рукописных открыток, и не только с зодиакальными зверями. Кто бы мог подумать, что к 96-му у меня их окажется больше, чем в собрании Чегодаева.
     Ирина Владимировна и Май Петрович — заядлые курильщики, вечно трепещу за их здоровье. М.П. уже сильно слабел зрением, И.В. давно страдает туберкулёзом ‹...› О-хо-хо. Александр Александрович, берегите себя!
     Вероятно, у Вас в Музее тот самый сундук, который я называю санталовским. Значит, ошибся тогда, в 82-м, Митурич: это он уверил меня, что сундук побывал с его отцом и Велимиром в злополучной деревне, где, кроме всего прочего, П.В. потерял первую семью (не простил жене измены). Но Вы покушаетесь на миф: санталовский сундук где только не выныривает в моей книге. Иным ему уже не бывать: „тьмы низких истин нам дороже нас возвышающий обман”.
     Никакой беды в том, что Вы в 55 лет неверующий, нет. На мой взгляд, восславить Господа деятельностью, подобной Вашей, — лучшего и желать не надо. Уверуете, даст Бог. В своём пояснении к письмам покойных писателей, которые всё никак не попадут в Астрахань, я рассказываю о Г.Б. Фёдорове. Не просто воцерковленный, а подлинный христианин, глубоко верующий; при этом жена его — ничуть, ни в малейшей степени. Мы с Марианной годы и годы при внешней любезности были на ножах, она меня с трудом терпела. И что же. Уверовала на восьмом десятке. После чего мы подружились. Так что не зарекайтесь.
     Александр Александрович, я очень не хочу терять Вас. Поэтому прошу никогда не касаться в переписке со мной вопросов из ряда Хлебников и христианство, тем паче писать „Хлебников — Христос”, как Вы позволили себе недавно. Для меня это совершенно невыносимо. Пощадите человека.
     Я, со своей стороны, обязуюсь не лезть к Вам со своей верой. Написал один раз — и довольно. Найдётся много другого, о чём следует поговорить. Не сердитесь на меня, дурака.
Ваш покамест Обещалкин.
22.1.96


     PS. О болезни И.В. — никому ни гу-гу!! Надо бы перебелить письмо из-за этого ляпа, однако надеюсь на Вашу скромность.
     Сейчас прочитал обе заметки. Все подробности быта родителей Мая Митурича мне давно и хорошо известны — из моих вопросников, его ответных писем, да и так, в беседах кое-что проскальзывало. Есть у меня все, наверное, каталоги выставок отца и сына Митуричей, главные («Одиссея» и «Маугли») Маевы книги с дарственными. Но в астраханской газете Митурич с редким для него многословием (с ним удивительно хорошо перемалчиваться и беседовать взглядами) говорит о главном в моей «Прима Вере» — о жертве, чего я никак не ожидал!

Золотое сердце. Александр Александрович Мамаев — золотое сердце. Все до единого мои письма к Митуричу, ГэБэ, Дуганову и мн.др. — битые под копирку, второй оттиск сохранён. О, сколько нам открытий чудных разбередит его архив. Подумал ты. Нетушки. Выставлять свою дурь напоказ — нетушки.

Повторяю в третий раз: Мамаев — золотое сердце. Потому что был уговор писать от руки. Налицо два-три черновика, и всё. Нет, один рукопашный черновик и это вот письмо с просьбой о ни гу-гу. Но дарственную состряпал машинописную. Вскоре насладишься.

В четвёртый раз повторяю: золотое сердце. Потому что сообразил вернуть свидетельство моей непривычки держать язык за зубами владельцу оных. Никогда не забуду этой братской услуги, никогда.

Дело в том, что палочка Коха способна внедриться в такой укромный уголок, что только руками разведёшь. Вот почему Ира не могла иметь детей. Хорошо это или плохо? C чьей колокольни глядючи. С Маевой — тихий ужас.

Но вот супруги отошли в мир иной, встаёт вопрос о наследниках. На другой улице встаёт, не на Брянской. Здесь никаких споров, переходящих в судебные тяжбы. Всё остаётся Маевне, до последнего клочка. И это не просто хорошо, а отлично.


     Александр Александрович, милый,
своим поступком Вы покорили меня. Лучшего выхода из этой переделки не придумать. Сейчас столько тревог и страхов у меня, что долой хотя бы одну опасность — дорогого стоит.
     Хранить эту тайну мне не поручали, просто зашёл разговор о зрении. Не прошло и пяти лет о ту пору, как перестал я быть узником глазных лечебниц. Выручила меня Анна Александровна Суконщикова из Ленинграда. Крохотная высохшая блокадница. Молодость и красоту отдала трахоме в Поволжье, семьи не создала, ордена, под тяжестью которых сгибалась в праздники, едва ли её сильно радовали. Радовал правильный диагноз. Его-то она мне и поставила. Если без латыни, то это гибель сетчатки от туберкулёза. В общем, пока не стали как положено лечить, в левом глазу живой её осталась половина, если не треть. Мы с Е.И.В. (вот так так, вышло Её Императорское Величество) разговорились о больницах, и она мне в утешение… А потом я проболтался Вам.
     Посылка в Музей ушла третьего числа. Тут опять беспокойство мне, и даже не почтари-потрошители. Я боюсь чеченской вылазки в Астрахани: газопереработка под боком. Чеченцы чужие мне по крови, а вот “турки”, захвативние недавно паром «Аврасия», — свои. Адыгской историей я занимался гораздо плотнее, чем Хлебниковым. Будет здоровье — свои «Записки о Черкесии» приведу в надлежащий вид, и Вы их прочтёте.
     Однако речь о злобе дня. Джохар Дудаев носится с идеей Великой Черкесии, ядром которой должна стать свободная Ичкерия. В неё в Ближнего Востока потянутся потомки изгнанников 1864 года, и вытеснят русских с Северного Кавказа, вернут пращуровы земли. Но ведь никто иной, а я, глупец, корпел над картой Черкесии от моря до моря десять лет тому назад!
     Но главный страх и ужас сейчас вот какой: я безответно влюблён и напрочь потерял способность писать. Это хорошо, что мои письма Вы регистрируете, отметьте в своём поминальнике: пропал и сгинул для изящной словесности 24 января 1996 года.
     Довольно быстро я приспособился к увечному существованию отца двух деток и писателя в стол. Декабрь был восхитителен: у сына прекратились истерики (синел и задыхался, надо было отливать водой), каждый вечер — диктант (сто слов), телевизор — час в будни и три в выходные, контроль отметок из школьного журнала по пятницам. А я готовил рукопись для Музея. К концу января — и того лучше: грипп у сына прошёл без осложнений, рукопись перебелена почти вся. И вдруг теряю покой и сон.
     Александр Александрович, милый, как жить? Терпеть да надеяться, а?
     Зато муки эти и немота укрепляют мою увечную семьишку: я да сын Ваня. Дочь уже сосватали и пропили, скоро свадьба. Она и дома почти не бывает: учёба, работа и жених. Ваня за полгода нашей с ним маяты притерпелся и полюбил меня. Неожиданная эта любовь здорово помогает. Мы беседуем с ним вежливо и ласково, всякое жлобство пресекается. Я страдаю от неразделённой страсти, а он утешает меня: „Не бойся, папа! Уж я-то тебя не брошу!” Хороший парнишка, душевный.
     Конечно, страдания полезны, куда полезнее радости и счастья. Будем выкарабкиваться, крепнуть и воздвигать себя из руин. Возможно, к весне я оправлюсь: частенько март месяц бывал плодовит.
      Не покидайте и Вы меня, вместе с Ваней моим. Давайте будем три богатыря: двое в Перми и один в Астрахани.
     Берегите себя! Бросьте курить, если подвержены этой пагубе, я на колени встану ради этого, хотите?
     Любящий Вас
В. Молотилов
22.02.96

Вот какая дружба: Герцен и Огарёв позавидуют. Благополучные барчуки. А я был о ту пору мало сказать неблагополучный — полуживой. Родители поддерживали, да. И Александр Александрович Мамаев. Золотое сердце.


Астрахань, 16.2.96 г.

     Дорогой Владимир Сергеевич!
     Ваша бесценная бандероль дошла в целости и сохранности. Огромное Вам спасибо. Впечатлений так много, что сразу обо всём не напишешь. Да и не всё ещё мною изучено.
     Я, конечно, не представлял, какая бескорыстная и подвижническая работа проделана Вами по продвижению творчества Хлебникова на переломе двух времён: Застойного и Смутного. Тогда ведь ещё и Хлебниковского Центра не было, и такие вот беспокойные одиночки, как Вы, делали всё, чтобы вырвать Хлебникова из забвения, быть поистине сеятелями очей. (Я не люблю слова “хлебниковед”. От него веет казённой плесенью. Велимир сам дал нам козырь в руки: Сеятели очей — вот кто мы! И нас гораздо меньше, чем хлебниковедов).
     Мы — не официальные хлебниковеды: институт–аспирантура–кандидатский минимум–диссертация (которую раньше нельзя было защитить по Хлебникову, а теперь пожалуйста). У меня, как и у Вас, вероятно, вся жизнь — зигзагами и изломами. К Хлебникову приходят по-разному (я, например, через Тристана Корбьера), Вы — по-другому. Хлебниковым заболевают, чаще всего — неизлечимо.
     Ваша переписка с писателями, конечно, представляет большой интерес для Музея Хлебникова. Показывает, что было тогда — у истоков, у его колыбели. ‹...›
     Конечно, порадовала и подборка Веры Хлебниковой. Пожалуй, стихов у Вас побольше, а прозы — у меня.
     Библиографию Класс я ещё внимательно не смотрел, но, думается, что-то у неё возьму. ‹...›
     О «Велимир-Намэ» — разговор особый. И читать (изучать) Вашу книгу я думаю постепенно. Подход к теме у Вас явно неординарный, и с выводами я не спешу. Обозначить официально единицу хранения Вашей рукописи в Музее я могу лишь в том случае, если Вы пришлёте дарственное письмо. Музей Хлебникова — пока ещё филиал Астраханской областной картинной галереи (он начинался на базе её экспонатов — живопись Веры Хлебниковой и т.д.), рвать “пуповину” ещё не время (это чревато). Так что ждём дарственного письма — в любой форме.
Всегда рад Вашим письмам.
Ваш А. Мамаев

Тоже покоробило, да? Лихо у него получается: от „такие вот беспокойные одиночки, как Вы” — к „мы, сеятели очей”. Ишь, присоседился. Сроду никогда Май не упоминал этого сеятеля, пока тот не сел на Музей. И я начинаю подозревать, что свалял дурака, cтановясь на колени перед незнакомым человеком.


     Дорогой Александр Александрович,
два месяца с перерывом на Ванин грипп ушло у меня на подготовку этой посылки в Музей. Я вечный передельщик, и боялся, что завязну надолго, но целиком перерабатывать ни одну вещь не потребовалось, и рукопись готова. Это, как я предупреждал, «Велимир-наме» — 1992 г., и она, даст Бог, пополнится и углубится. Уже сейчас вижу, что «Ночные бдения апостола Петра» будут дописаны: я чувствую, что Пётр Васильевич вспоминал на крыше и о волновиках. «Прима Вера» тихонько вызревает ‹...›
     Будет Ваня хорошо себя вести — всё воплотим, нет — тоже воплотим, но не всё. Дочь выходит замуж, жду вот приезда жениха и родителей на сговор. В странном я положении нынче: ощущаю себя юнцом, пацаном, — а тут вот-вот внуки пойдут! Ничего себе тесть и дед.
     Итак, я дарю Музею Велимира Хлебникова в г. Астрахани письма покойных В. Каверина, Ю. Нагибина, Г. Фёдорова и А. Урбана. Ныне живущие могут ещё потребовать свои послания обратно — это имена негромкие, но гонор у некоторых большой. Дарю переписку с «Литературной газетой»: борьба шла именно за Музей после моего в газету письма «Заступиться за Хлебникова» 81-го года.
     Теперь вкратце о покойных писателях применительно к хлебниковским делам. В. Каверин только злобно огрызнулся, и не в счёт. Его лично узнать никакого желания не возникло. А вот с Нагибиным связь была пять лет, и мы встречались. Г.Б. Фёдоров за десять лет общения стал ближайшим другом, после его смерти в 1993 году у меня опустились руки: умер Читатель. С него и начнём.
     Георгий Борисович Фёдоров (1917–1993) — доктор исторических наук, член СП СССР. Жена его Марианна Григорьевна Рошаль-Строева, кинорежиссёр и соавтор мужа (исторический роман «Игнач-крест» о походе Бату-хана на Новгород). Нас познакомил Май Митурич в 82-м, тогда они вместе работали над роскошным изданием «Одиссеи» Гомера и особенно тесно общались. ГэБэ был известен мне как добытчик подлинной каменной бабы для надгробия Хлебникова на Новодевичьем кладбище — и только.
     Он старался, как мог, жить на покое, потому что к этому времени успел перенести восемь инфарктов, из которых половина — с отёком лёгких. ГэБэ очень быстро меня признал: никто из моих читателей не делал таких заявлений: „Дорогому Владимиру Сергеевичу от одного из почитателей его таланта. — 27.1.83 г.” Это дарственная на его книжке «Дневная поверхность». Хотя, нет: Лариса Класс-Фесенко посвятила когда-то стихи с „безграничной верой”. ГэБэ постоянно жил на своей даче в Климовске под Москвой. Я часто наведывался туда, благодаря обильным в “застойные” годы командировкам, и в отпуска. Жил неделями — и слушал, слушал. Марианна долго-долго приглядывалась ко мне, не пускала в сердце. Я платил ей тем же. Нарочно стелила мне самое грязное и вонючее бельё, чтобы скорей убирался. Не тут-то было. Кончилось тем, что я нежно её полюбил. Жива ли она? Незадолго до смерти ГэБэ они насовсем уехали в Англию. Он и похоронен в Лондоне, как Карл Маркс, а последняя весточка от Марианны была летом 94-го. Меня порой страшно угнетает невозможность поплакать на могиле друга. Но не уехать он не мог: грозила расправой пресловутая «Память», последнее время дачу круглосуточно охраняли ребята-добровольцы с навыками у-шу и каратэ. Главного, Андрея, я хорошо помню: упаси Бог попасть ему в лапы! Он маскировался под “бича”, оттачивал имидж на воровских малинах, ходил в ватнике и резиновых сапогах зимой, только умные глаза выдавали: он и с этим боролся.
     Знавал я и тёщу ГэБэ, маститую советскую кинорежиссёршу, жену знаменитого Г.Л. Рошаля, Веру Павловну Строеву. Она здорово мне подгадила: взяла почитать стихи, да и потеряла их в своём воистину „разворошённом быте”. А стихи были одолжены мной у Дуганова. Этот невозврат и другие случайности общения привели к нашему с Дугановым разрыву летом 85-го. Страшно жаль, но он знать меня не желает с тех пор.
     Беседа с Верой Павловной и мои выводы из неё изложены в «Исправлении имён». Ей там „чуть за восемьдесят лет” и т.д. Так что стишки тю-тю, зато кое-что пришло на “горячую голову”. Можете представить, с какой кровью я отрываю от сердца три (первых!) письма Г.Б. Фёдорова, но — не жалко для Музея. Вообще ничего не жалко, всё бы раздал и стал „яко наг, яко благ”. Видите, они на машинке. Я тоже следую его бережному отношению к чужому зрению, и пишу письма от руки только по просьбе собеседника. Вот попробуйте-ка разобрать каракули Нагибина! Это же свинство, а не общение.
     ГэБэ был непревзойдённый устный рассказчик. Прославленному Андроникову Ираклию до него ой как далеко, смею Вас уверить. Захотите убедиться — спросите у Юлия Кима, тот даже диктофон подарил ему японский, только б записывал себя. Я поступил точно так же: уговорил ГэБэ на мои деньги приобрести в Климовске простой советский кассетник, и писать для меня. Несколько кассет драгоценных получилось, но записи очень низкого качества, да и плёнка уже свистит. Тут вот какое предложение: с кимовского на свой я переписал однажды нелегальные записи воспоминаний Алексея Владимировича Эйснера о М. Цветаевой и её муже С. Эфроне. Эйснеру принадлежит алмазная строчка: „Человек начинается с горя”. Он долгое время общался с М.И. в эмиграции. По возвращении домой — лагерь. Есть ли в Вашем окружении поклонники Цветаевой? Могут ли они реставрировать плёнки? Кроме М.И., там Хемингуэй, Матэ Залка, Михаил Кольцов и Эренбург. ‹...›
     Перехожу к знаменитому, теперь уже (после «Моей золотой тёщи») знаменитому скандально Юрию Марковичу Нагибину.
     О, тут много бы я навоспоминал, но уж в другой раз. Книги Нагибина я читал с детства, рассказ о браконьерской ловле угрей — пожалуй, первое сильное впечатление от советской литературы. Замечательны ненавязчивым учительством жизни его повестушки о своей юности. Я, например, так проникся обаянием его “оперной лихорадки”, что годам к двадцати знал наизусть чуть не всего Джузеппе Верди. Тогда я занимался только живописью, и постоянно под Верди. Пластинки были все в краске. Конечно, меня не обошла и книга Нагибина с рассказами-домыслами о Рахманинове, Бунине, Лескове, Тредиаковском и других столпах. Я захотел заставить его написать нечто подобное и о Хлебникове. Затрачено на это было много хитрости, сил и времени, но вышел только очерк «О Хлебникове» в «Новом мире», который тоже дарю Музею. Я рассчитывал, что это затравка, но ничего другого не получилось. Надежды я не терял года до 87-го. Может, это и к лучшему, что о Велимире не прибавилось, пусть и мастерских, но всё же врак. А с «Новым миром» я натерпелся! Мало того, что рукопись Нагибина “рецензировал” и правил Молотилов (она была потом подарена В.П. Григорьеву), некая Свердлова из редакции стала прижимать Нагибина к стенке — откуда эта цитата, откуда другая, и он вынужден был поднять лапки кверху и запищать: „А я что? А я ничего! Это всё он, Молотилов! С него и спрашивайте!” Имел я с этой вредной бабой два или даже три объяснения, письменно и по телефону. Паническую телеграмму Нагибина прилагаю, черновик письма Свердловой — тоже.
     Встречались мы с Юрием Марковичем покойным один только раз, но болтали целый вечер. Знаю я вдову его Аллу, которой Балбес Николаевич Ельцин проникновенно выразил соболезнование. Исплакался, бедный наш. Скорей бы самого оплакать!
     Нагибин жил постоянно — кроме, разумеется, его гоньбы по белу свету — в Красной Пахре. Туда было не дозвониться даже из Москвы: связь очень плохая. Но мы письменно договорились, и свиделись на его “явке” в писательском доме на Черняховского, у метро «Аэропорт». ‹...›
     Переписка моя с Нагибиным, как видите, бурная. Тут вот в чём дело. Он охотно входил в мои дела, постоянно читал новые вещи, но только и делал, что одобрял: „значительно” да „сильная вещь”, а в подробности не вдавался. Этим похвалам я нисколько не доверял (и правильно делал), и старался нет-нет да и разозлить его, чтобы вызвать на откровенность. Первое удавалось, второе — нет. Кончилось тем, что я распёк его на все корки за подробности интимной жизни П.И. Чайковского, и отношения прекратились. Достал-таки, что называется. Подумаешь, Чайковский! Знал бы я, что уже пишется «Моя золотая тёща»!
     С Кавериным всё просто. Был ещё жив Валентин Катаев, но уже совершил моральное самоубийство «Алмазным моим венцом». Был жив и Виктор Шкловский, но я приватно читал мемуары Митурича, и к Шкловскому доверие потерял. Из “зубров” оставался один Каверин. Тут весьма кстати вышла его книга «Вечерний день», где оказалась пара-другая тёплых строк о Хлебникове. Ну я и написал многоречиво, воззвал и прочее. Итог — вот тут, в конверте почтовом. Испортил старому человеку стакан крови, только и всего. За это он просто заплевал меня, а что толку? Ну, вытер мурло и улыбаюсь дальше.
     Адольф Адольфович Урбан ленинградец. В его родном городе я провёл месяца два или даже больше, чтобы распрощаться со своей живописью: там кропотливо разбирались с моим левым глазом и, раз уж двадцать лет прошло, — крепко помогли. Но с Урбаном тогда говорить ещё было не о чем, а больше в северной столице я не бывал. Урбан уже болел, и ничего из намеченного в переписке сделать не успел. Но я думаю, хороший был человек. Земля ему пухом.
     Вот письмо от В.Ф. Огнева на важном бланке (у Ст. Лесневского так и конверты, помнится, визитковые). Огнев ничего, кажется, не смог пробить. Однако Нагибин отзывался о нём уважительно.
     И последнее: переписка с «Литературной газетой». Черновик своей статьи «Заступиться за Хлебникова» я нигде не найду, но м.б. ещё отыщется. Осталась “музейная” заметка Радзишевского и его письма ко мне. Высылаю газету, вдруг в Музее её нет. Радзишевского должна помнить Калерия: она им упомянута уже как хранитель. ‹...›
     Мой экземпляр извлечений из Веры Хлебниковой здесь, как видите.
     Как и договаривались, сообщите мне официально музейную судьбу моей рукописи: какая там единица хранения и т.п. Это — для деток.

Какие там два дружные крыла. На месте левого, то бишь умночего, — лысина. Объедкам пиршества присваивается единица хранения, и кончено. Вот что такое моя дарственная: погребальный звон.

Ибо Вера Владимировна тоже была о себе высокого мнения, и что. Борщ, горошница, манная каша. Сын дороже сочетания мазков и ритма пятен.

И я решил ей подражать, хотелось этого или нет. Ровно год искуса. И — свобода. Потому что Ваня вовсе и не любил этого, как его. Отца, да. Не любил, а терпел по необходимости. Необходимость отпала — адью.

Погребальный звон, да. Но ты же знаешь: когда звонит колокол, он звонит по тебе. Прислушайся, призадумайся. Крепче. Ещё крепче. Держи сыр во рту.


Астрахань, 9.III.96 г.

     Дорогой Владимир Сергеевич!
Задали Вы мне задачу! Трудно мне, сидя в далёкой Астрахани, присоветовать Вам что-то путное. Может быть — только сочувственное…
     Думаю, что посылает Вам Господь новое испытание…
     Что касается Вашего упоминания о чеченцах, то и мы их боимся. В Шатое (Советском) был Дом отдыха учителей, и мои родители часто прихватывали меня с собой в отпуск.
     Помню пропасти, горы, водопад, башню Шамиля (а может, Ермолова? Никто точно не знал), старинную каменную стену в Шатое, сбитую из валунов. Холм, сплошь усеянный столбиками со звездой, с датами 1950, 51, 52, — наших солдат. Их регулярно отстреливали.
     Туристов предупреждали: — В горы одни не ходите. Можно нарваться на кабана или чеченов встретить.
     Помню дикие кизиловые и алычовые рощи. Мать с отцом не забывали прихватить пару вёдер, и потом, уже в Астрахани, мы лакомились чудесным вареньем.
     Помню широкополые мягкие шляпы (азербайджанские), пахучий местный квас, граничащий с брагой, кислые яблоки размером с два моих кулака. И ещё долго меня преследовал всюду разлитый, густой, как ликёр, запах цветов и мёда.
     Помню ледяную воду Малого Аргуна (в Большом Аргуне купались только в запруде, в основном — местные). А местные были уже хохлы, не чечены. Кавказцев почти не помню.
     Вот какие воспоминания растревожила во мне Ваша строчка: „Чеченцы мне по крови чужие”. Они мне тоже чужие, но „трещина прошла через сердце поэта”, как сказал Гейне. Чечня прошла через моё детское сердце.
     И ещё (по Вашему письму): не надо вставать передо мной на колени. Я и так уже пятнадцатый год не курю. А если б курил, то давно бы уже ездил в коляске. А так бегаю, как олень. Сейчас моё здоровье в порядке. И подводя итоги своей уже прожитой начерно жизни, задумал я, наконец, писать свою коронную книжку: «Через Рембо к Хлебникову». И весь зарылся в неё — и весь отдался. Бросил всё прочее. Эх, если бы я знал Хлебникова так, как Рембо! Если я когда-нибудь напишу эту книгу, в ней будет не менее 50-ти иллюстраций.
     А вот проведу вечер поэзии Лёни Губанова — и примусь за Вашу «Велимир-Намэ». А Вы мне дошлёте потом недостающие главы.
     Дорогой Владимир Сергеевич! Жалко, что я Вас ничем не утешил, не посоветовал. Не хочу слать Вам слова, слова, слова…
     И тоже молюсь за Вас. И горим мы, как свечки, перед алтарём Велимира. Так нами распорядилась Судьба.
     Берегите и Вы себя, и берегите Вашего Ваню.
Ваш А. Мамаев

Тьфу ты: опять Намэ. Но превосходный очерк о детстве. В смысле познавательный. На художественную прозу не тянет. Зато не курит, одной тревогой меньше.

И „мы горим перед алтарём” на первый раз прощается. Перед алтарём горят скоты безмолвные. Потрескивая. Тельцы упитанные, бараны.


     Дорогой Владимир Сергеевич!
Что же Вам так отчаянно не везёт?! Видимо, если уж где-то вышел “прокол”, то так и будет рваться.
     Я тоже — в состоянии угнетённого духа. Угнетает многое: 1) разветвлённая сеть бюрократии заморозила ремонт аварийного туалета в Музее и освещения в подвале; 2) вечно пьяные слесаря никак не поменяют задвижку. Она течёт, а я страшно боюсь подмочек и испарений. Сперва погибнет музейный паркет, а потом перейдёт на стены. Жэковские слесаря ненавидят меня тихой (неизлечимой) ненавистью. Я выдёргиваю их в Музей каждый вторник, иногда — чаще. Они матерят меня недуром и проклинают (ну а я — их, пожизненно советских рабочих). 3) в Музей никто не ходит. Астраханцам он не нужен. Помните, у Велимира: В городе глубокого духовного застоя, в Астрахани… С тех пор астраханский застой, по-моему, лишь углубился и пророс город насквозь. За месяц бывает в среднем 5 экскурсий. Сдаём за них 100 тысяч — и баста. 4) Застряла статья «Через Рембо к Хлебникову». Причём первая часть — Рембо — удалась и по времени и по сути, а на Хлебникове всё застопорилось. Коварный Велимир! Не ожидал я от него такой подножки. 5) Книжка моя «Астрахань Велимира Хлебникова» тоже попала в полосу невесомости.
     Вот эти все неурядицы и служат причиной моей растерянности и размышлений: как оживить Музей? как довести ремонт до конца? как увидеть плоды публикаций? Как не спеша подобрать себе замену?
     56 — это не 43. У Вас-то всё образуется, Вам сам возраст поможет: всё перемелет и переменит.
     А мой возраст мне уже не союзник.
     Ну, ничего, Владимир Сергеевич. Я рад получить от Вас даже такие вот горькие письма.
     Поэму Вашу внимательно изучаю, но не всё в ней понимаю и принимаю. Она меня в себя не пускает. Я не пробиваю её густоту. Видимо, потому, что у меня не аналитический склад ума. Я весь — сгусток эмоций.
     Поэтому с выводами не спешу. Вам же пришлю своего «Рембо» (не дошедшего до состояния Хлебникова), как только его напечатают.
     Не сетуйте на меня за краткость письма. Я, действительно, малость подрастерялся. Надо пережить этот период.
     Дорогой Владимир Сергеевич, Вам тоже надо сейчас выстоять.
Перетерпеть, перескрипеть… Не сломаться.
     Дай Вам Бог сил и терпения.
Ваш А. Мамаев
31.III.96 г.

Ох уж этот Велимир! Коварный — не то слово. А какое. А не скажу. Ладно уж: беспощадный. Не только к себе, но и ... На этом я прекращаю дозволенные речи, подозрительно смахивающие на старческое брюзжание.


NB. И то сказать: без пяти минут пенс. Выстоять одиннадцать месяцев — и свобода обнимет радостно у входа.
     Позорнин, он же Разворуев, отступился: доживай, гад. Краткое содержание трудового соглашения.
     Та же самая басня «Лиса и виноград». Не очень-то и хотелось, вздыхает рыжая плутовка.
     Дело в том, что наладчика М. она внесла в списки на сокращение. Единственного из виноградника, которым кормится. Где сроду не резали по живому. Valete et plaudite. Но меня вычеркнули. Mutatis mutandis. Ровно год назад, летом 2012 AD. Вычеркнули, да ещё троих новеньких приняли. De principiis non est disputandum.
     Оказалось, кое-кто из руководства помнит этого, как его. И тайно протягивает руку помощи. Явно нельзя: Поломоев рассердится. Поломоев постановил: не было никакой стачки. А вы зайдите в заводской музей, зайдите. Ни гу-гу про забастовочное движение. Кто вытащил завод из долговой ямы? Поломоев. Кто нашёл выгодные заказы? Помолоев.
     А предыдущий Петров был пьяница, поэтому и сыграл в ящик.


Итак, старческое брюзжание. Могу себе позволить? Почему нет. Но сначала проверю твою наблюдательность: кто это. За столиком работы безвестного краснодеревщика. Не Мамаев, правильно. Мамаев поджарый, а этот обрюзг. Молодой парень, а рожа как пельмень. Купчик, я тоже так подумал. Охотнорядец. Смена А.А. Мамаева.

У меня Ваня, и у Мамаева то же самое. Но мой самостоятельно ушёл, а этого прогнали. Прогнал не заведующий, а вышестоящее начальство. С большим опозданием, давно пора. Как это за что. По совокупности. Например? За «Наречия и говоры Волги-матери. Том I. Кутумский суржик». Игнат Чумазов, он самый. На этом я прекращаю дозволенные речи о воспитании смены в Доме-музее Велимира Хлебникова.

И перехожу от любви к её оттенкам, как обещал. То есть раскрою подоплёку раздачи слонов: „Левинтону достался лёгкий оттенок недоумения, Парнису — почтительного сожаления, Мамаеву — насмешки”.

Итак, располным-полна моя коробушка образцовыми в смысле правописания письмами горящего, как свечка, перед алтарём Велимира сеятеля очей. Где он делится подробностями своего жизненного пути. Который весь зизгзами и изломами. Как и у Вас, предполагает собеседник.

Нетушки. Тридцать восемь лет протрубил на одном и том же «Стеклодуве» в одной и той же должности наладчика. Если замять одиннадцать месяцев предстоящией маяты, подлянок и тому подобное. А ты чем промышлял, друг. И где. Молчишь? За какие коврижки вышибли из школы — расписал на двух страницах, а про дальше? Почему я должен узнавать эти подробности от чужих людей?


     Астраханский учитель английского языка Александр Мамаев благодаря Хлебникову навсегда увлёкся символизмом. Он изучил самостоятельно французский язык — и вечерами на старенькой кухне переписывал печатными буквами (машинки не было) стихи Артюра Рембо, Шарля Бодлера, Поля Верлена, Тристана Корбьера, Теофиля Готье…Он переписывал их в новые тетради. А старые раздавал близким друзьям. (Так и мне перепало “соловьиных язычков”.)
     Но проза жизни достала Мамаева. Он сам повернул колесо Фортуны — ушёл из школы и стал работать преподавателем производственного обучения в тюрьме. Почему? Отшучивался: мол, истинный родоначальник символизма Корбьер написал на внутренних воротах тюрьмы: „Свобода здесь!” Чуть ли не открыл в тюрьме литературное объединение. Его заключённые уважали. Смеялся: „Они почтительнее относятся к учителям, чем школьники-архаровцы”. А по совместительству стал работать сторожем в Музее Велимира Хлебникова.
     ‹...› И только когда рядовой (без звёздочек) преподаватель производственного обучения вышел на пенсию из “зоны”, бурным потоком стали выходить его статьи и книги о творчестве великого земляка Велимира Хлебникова. Первая его любовь не заржавела. Он стал одним из ведущих хлебниковедов, и не только в России. А главное — стал заведующим единственного в мире Музея Велимира Хлебникова.
     ‹...› Первым директором музея была искусствовед Инна Анохина. Она и взяла Мамаева на работу сторожем. Тогда экспозиция состояла из дубликатов и предметов, не относящихся напрямую к семье Хлебниковых. Но художники-экспозиционеры воссоздали хлебниковскую атмосферу.
     При новом заведующем музей преобразился. Чего стоило заполучить дар Митурича!
     8 декабря 1994 года народный художник России, действительный член Российской академии, профессор Май Петрович Митурич (племянник Велимира Хлебникова) передал в дар музею личные вещи Велимира, именные экземпляры его литературных произведений, фамильную библиотеку, живопись и графику Веры Хлебниковой, сестры поэта, фамильные фотографии, документы, уникальную коллекцию предметов быта, мебель и посуду семьи поэта. Всего около тысячи экспонатов.
     Счастливый Александр Мамаев всё аккуратно переложил, упаковал и доставил в Астрахань. И открыл в музее вместе с художником-экспозиционером Калерией Чернышовой прекрасную новую экспозицию. Эта бесценная коллекция сделала музей уникальным очагом русской культуры ‹...›
Борис Рябухин.  Наперсник Председателя Земного шара.
Литературная газета, 29.06.2005
www.pressmon.com/cgi-bin/press_view.cgi?id=1577257

Наелся соловьиных язычков, а врёт, как сивый мерин: его приятель не ушёл из школы, а сократили; заполучить дар Митурича не стоило ровно никаких усилий — десятки лет мечтал об этом; действующий музей Хлебникова есть в деревне Ручьи Крестецкого района Новгородской области (воплощение мечты Парниса, отдельный разговор); Мамаев заведует Музеем с сентября 1995 года, то есть дар Митурича в декабре 1994-го принимал в качестве грузчика, не более того.

Согласовал этот враль свою статейку с Мамаевым? Допустим, не согласовал, тиснул без спроса. Лично я даже уверен: ни за что наперсник Председателя Земного шара не позволил бы разболтать про зигзаги-изломы.

Почему. Потому что один из ведущих, и не только в России, хлебниковедов имеет личную страницу на сайте «Имена земли Астраханской» (см. votename.ru/pull_comments.php?id=81_0_3_0). Где жизненный путь знатного земляка излагается следующим образом:


Родился 12 августа 1940 г. в семье литератора.
Выпускник средней школы №46 (1957) и филологического факультета Астраханского государственного педагогического института (1962).
С сентября 1995 года — заведующий Дом-музеем Велимира Хлебникова (филиал Астраханской государственной картинной галереи им. П.М. Догадина).

Далее перечислены труды и награды. Первая из коих

Медаль “Ветеран труда”. 1 июня 1990 г.

Ветеран труда МВД, поскольку ГУФСИН — неотъемлемая часть этого ведомства. Заслуженный мент, короче говоря.

Говоря со зла, да. Но ведь я нежно люблю А.А. Мамаева, и докажу это на деле.

Служба преподавателей производственного обучения с местах лишения свободы очень опасна. Запросто можно получить остро заточенный напильник под ребро. Поэтому и уходят на покой раньше лесорубов, грузчиков и даже поваров. Горячий стаж, да.

Но этот стаж надо выработать. Сполна. И наперсник Председателя Земного шара был уволен из ГУФСИН именно по указанной причине. Люди изнашиваются, увы.

Что преподавал наперсник в ИТУ? Не английский язык, понятное дело. А какой. А никакой. Преподавал вязание крючком. Как это заливаю, спроси у Б. Рябухина. Это же Астрахань, город воблы и леща. Ловят сетями, они рвутся. Надо чинить. Вот наперсник и обучал зэков приёмам вязания вентерей, мерёж, неводов и тралов.

Служба опасна и трудна — раз, важна — два. Чрезвычайно важны уроки того же вязания для правонарушителя, вставшего на путь исправления. Обратил внимание на масло масляное? ‘Правонарушитель’, ‘исправление’. Подливаю сверх того: ‘правота’. Сейчас поймёшь.

Заключённый всей душой рвётся на волю, даже отпетый урод. Но большинство не уроды, а оступился человек. И если грамотно себя вести, светит условно-досрочное освобождение. Учишься — учись на круглые пятёрки, вот именно. Которые ставит или не ставит преподаватель. Тяни носок, как говорит прапорщик Малеев Митрофан Митрофанович.

Боже упаси перечить! Это не я воскликнул, а ученик наперсника Председателя Земного шара, действующего сотрудника ГУФСИН. В годы застоя действующего, и не только. Наперсник пересидел Брежнева, Андропова, Черненко и Горбачёва — четырёх царей.

На воле начальник всегда прав, то же самое в исправительно-трудовом учреждении: прав постоянно. Я начальник — ты дурак, ты начальник — я дурак.

Вот и прикинь положение преподавателя производственного обучения в местах лишения свободы. Именно вредность. Как у шахтёра. Только в забое каменеют лёгкие, а на зоне — головной мозг. Каменеет год, два, двадцать лет. А потом заслуженный отдых.


Итак, сознание своей правоты воспитывается, это навык. Если ты от звонка до звонка постоянно прав — даром не пройдёт. Уже было сказано, что моя переписка с Омри Роненом прекратилась из-за его неодолимой непреклонности в споре. И вот я беру прилагательное ‘неодолимый’ назад: перехлёст. Кое в чём Имре Эмериховича удалось убедить. В отличие от Александра Александровича.

Оттенки трудовой деятельности, вот почему. Омри Ронен преподавал свободным людям, легко мог поставить себя на место юнца, дерзнувшего ему перечить. Изредка, но ведь мог. И мы были рысаками, дескать. Нам впаривали ахинею, а мы дерзили.

Ничего подобного у А.А. Мамаева: невозможно вообразить себя домушником, если сроду не проникал в чужую спальню через форточку. Дотла законопослушный гражданин. Законоучитель и уголовник — небо и земля. Вот почему переубедить моего друга было невозможно. Ни при каких обстоятельствах. Особенно при моих, на переломе тысячелетий.

Позволю себе помечтать. Вот я не просто удрал за бугор, а там родился. В США, например. Коренной американец, живу в Калифорнии. Добываю себе пропитание преподаванием, почему нет. Это мне по силам вообразить, я же властитель дум. Итак, преподаю в UCLA и звать меня Роналд. Я трудно схожусь с людьми, особенно это касается соотечественников: не о чем поговорить, насмерть ушиблены долларом. То ли дело русские. Русский Владимир — вот это я понимаю, вот это личность. Досыта хлебнул горюшка на родине. Как известно, население России чётко делится надвое: заключённые и тюремщики. Уголовников наперечёт, подавляющее большинство — безвинные страдальцы. Или непреклонные противники общественного строя. Тюремщики без остатка делятся натрое: сыскари, палачи, вертухаи. Вертухаи как правило на срочной службе, а вот сыскари, не говоря о палачах — только по зову сердца. Палачи не обязательно Малюты Скуратовы, есть духовные мучители. В России, например, каждый обязан трудиться, иначе посадят. Случай Бродского, да. Почему Иосиф Бродский загремел c благоприятного северо-запада туда, где смотрит Африкой Россия? Потому что неудобоваримая перемена среды обитания должна образумить тунеядца, рассудили на Лубянке. И Бродского препровождают в Астрахань, избавляться от привычки лодыря гонять через производственное обучение вязанию. Письма Иосифа на волю становятся достоянием гласности, правозащитники содрогаются от душераздирающего вопля: „Этот гадёныш просто издевается!”

Следует заметить, что мы с Владимиром занимаемся не Серебряным веком вообще, а главным образом Велимиром Хлебниковым. К счастью, мой друг стар и немощен, поэтому не поехал на Хлебниковские чтения в Астрахань. Какой ужас: Небаба! Городовой Небаба, который стал музыкальным критиком! Я немедленно покинул этот балаган, и не я один: Хенрик и Виллем тоже хлопнули дверью.


Изображение заимствовано:
Tony Cragg (b. 1949 in Liverpool, England. Currently lives in West Germany).
Round the Block. Wood. 2003.
Museum Beelden aan Zee. The Hague, Netherlands
www.flickr.com/photos/haagsuitburo/3267559572/

Продолжение

     содержание раздела на Главную