В.П. Григорьев

Jannis Kounellis (b. 1936 in Piraeus, Greece). Piece of exposition of an Exhibition in Château de Chaumont-sur-Loire (Chaumont, Centre, FR) for a three-year period (from July 1st 2008 until July 1st 2011). Bronze church bells, rope, poplar beams 5 metres high in the basement kitchens and from the Château’s south wing to the Tour d’Amboise. Here are two in current whole of 137 bronze bells have been suspended from 137 beams, erected from floor to ceiling. Jannis Kounellis has created monumental work using so-called “poor” materials, as befits his stature as a leading exponent of Arte Povera, the artistic movement founded in 1967 in opposition to consumer society.

Гаспаров

И месяца не прошло… А теперь ещё такая утрата… Нет с нами и Владимира Николаевича Топорова… Это были верные опоры целой эпохи. Тяжело. Не растерять бы и до того разбегáвшиеся мысли.

Дом-музей Цветаевой — точно выбранное место для вечера памяти Михаила Леоновича Гаспарова: видишь сразу и “цветаевское” у него, и, конечно же, собственно цветаевского «Моего Пушкина».

Перед филологами стоит задача — не откладывая, собрать воедино десятки, может быть, сотни посильных контуров in verbis et in foro conscientiae (не удержался, ввернул-таки “квазилатынь”). Наброски могут перерасти в сборник личных редакций «Наших Гаспаровых».

Сам собой из мозаики еще не сложится целостный образ М.Л. Но отдельные его черты и черточки будут зафиксированы. Несомненно, обнаружатся факты, имеющие большую и общую ценность, однако известные не всем носителям памяти о М.Л., часто разрозненным сегодня в пространстве и необъятном “хронотопе Гаспарова”.

„Десять лет разницы — это пустяки!”, — сказал Багрицкий и был прав и неправ. Круг гаспаровских собеседников почти необозрим, а ровесникам легче общаться. Но дорогой подарок — книжку 1996 г. о гражданской лирике Мандельштама — М.Л. с полным правом, точно и чутко надписал мне как передачу: „… от старого смежника”. И я вижу в этом указание на внутреннюю близость части наших поисков. Кто-нибудь из сверстников М.Л., не исключено, скажет о своих с ним отношениях как отношениях (см. статью Тынянова о Хлебникове) „вплотную и вровень”. Мне важно уже то, что в детстве у нас с М.Л. были общие радости — «Веселые проекты» Радлова и Зощенко и «Викторина» — игра разновозрастных читателей «Огонька» 1928 г.

Гаспаров М.Л.Не знаю, как это выглядело со стороны, но, по классическому счету и скорее всего, мы в строгом смысле не были близкими друзьями. Наверное, С.С. Аверинцев оказался таким другом для М.Л. Те отношения, которые все эти годы связывали нас, я бы назвал очень близкими к устойчиво дружеским. Ощущался род “взаимной тяги”. Далее я скажу о своем особом чувстве неоплатного долга перед М.Л. как человеком и учёным, хотя мы все в долгу перед его наследием.

Этосу его неравнодушного мировидения, поэтики и эстетики был, кажется, органически и исторически чужд любой пафосный перебор. Поэтому хотелось бы, принеся извинения (с памятью о гаспаровском обычае), прибегнуть и к полупросторечной аналогии.

Наверное, каждый, кто общался с М.Л., ощутил высокий и тонкий вкус беспримерной “гаспаровки”: однажды, даже почти случайно отведав ее, человек замечательно и навсегда “пьянел” — так сказать, помнил о ней со смаком в кончиках нейронов ума и сердца. Но мера познания этого напитка не у всех одинакова: кто-то лишь пригубил бокал, а кому-то выпало особое счастье многолетних метафорических “застолий” — прямого ли, косвенного ли сотрудничества с М.Л. Так или иначе сохраняется неповторимый букет его “коллекционного вина для всех”. Слова для всех необходимо подчеркнуть.

Когда-то в статье «Ю.М. Лотман и идеология» М.Л. писал о важнейшем значении таких ученых и для подъема “среднего уровня культуры” в стране и мире. По наитию и неведомой потребности, я перечитал эту статью на следующий же день после кончины М.Л. Знаковый характер класса лотмановского, думаю, имеет и вся его деятельность. Мало кто станет это оспаривать. В апреле 2005 года Вяч.Вс. Иванов точно написал о М.Л.: „Мост в будущее”. Говорит само за себя и всеобщее признание «Занимательной Греции».

Парадигма филологии сегодня напряжена. В коллизии “Чистая” лингвистика vs. А-лингвистическое литературоведение М.Л. — один из немногих настоящих филологов “без прутковских флюсов”. Едва ли не в последней нашей краткой беседе он, отвечая на мою просьбу назвать таких филологов (кроме всем хорошо известных), помолчав и чуть затрудняясь, отметил без оговорок лишь две-три фамилии. Не согласиться с такой ответственной строгостью было бы нелегко.

Слова согласиться и строгость сходятся в “строгости согласия” у М.Л. Она знакома многим, а меня приводит и к обстоятельствам нашего знакомства в октябре 1969 г. в Алма-Ате. Сборник тезисов тамошней конференции «Марксизм-ленинизм и проблемы теории литературы» (тогда — «К 100-летию Ленина») включал, среди других, тезисы докладов Е.Г. Эткинда «Проблема восприятия лирического стихотворения», М.Л. Гаспарова «Элементы строфики в русском нестрофическом ямбе XIX века» и готовые к бою, со ссылкой на стиховеда М.Л., мои «О структурализме в литературоведении» (их я писал “в тоне Тарту”, уже оценившего Гаспарова и в этой ипостаси).

Свести знакомство нам помог доклад Е.Г. В ходе его обсуждения я сказал об одной натяжке в этом впечатляюще красивом на слух анализе блоковской «Равенны». Если не ошибаюсь, остался тогда без поддержки. Но вот в коротком перерыве ко мне подходит уже ранее выделенный взглядом М.Л., впервые мы здороваемся, и он говорит, что промолчал-то потому, что был “совершенно согласен” со мной. Так М.Л. сберегал наше общее время, довольствуясь на множестве околонаучных и вполне научных “посиделок” необходимым и достаточным. Да, прежде всего со своей точки зрения, но очевидно, в конце концов, что такова и общеоптимальная “экология речи”.

У него было в высшей степени развито чувство и исторического, “стержневого”, и быстротекущего бытового времени. “Античность” стала фундаментом его поражающей эрудиции, системных анализов, внимания к малоизвестным “частностям”. Горы приметных фактов культуры ХХ века взяты им из архивов; их знанием М.Л. поражал не меньше, чем высоко ценимый им Р.Д. Тименчик. В ЦГАЛИ меня привлекал и фонд 527 (легко догадаться, Хлебникова), и, по очень разным соображениям, ряд других. Рассказываю М.Л. о попутных выписках (они касались разных людей круга Брюсова, Вяч. Иванова, Шершеневича и т.д.). Как правило, выясняется, что они уже знакомы ему. Мало того — он тут же дополняет часть из них, по смежности и сущности, теми, чьё мое невнимание поспешило миновать.

Не так уж регулярно мы встречались на конференциях, время от времени перезванивались, переписывались, не забывали обменяться чем-то отмеченными оттисками. Так важно теперь сохранить и все инскрипты М.Л., этих своего рода “белых карликов”, а их отличает удивительное мастерство. Рискну процитировать концовку одного — на книге 1974 г. «Современный русский стих» (да будет же стыдно заподозрить здесь “самопиар”): „... с внимательным восхищением / сочинитель”. Эти уникальные, для меня, слова М.Л. незабываемы как щедрый аванс скромному собеседнику, знак чисто человеческой приязни и феноменальный рабочий стимул для всего дальнейшего.

Думаю, все “восхи́щенные и восхищённые” Гаспаровым ценят каждый из его инскриптов. У избираемых им слов остается особая долговременная память. Я предосудительно не помню, как надписал М. Л-чу книгу «Будетлянин», — а он своим инскриптом на «Записях и выписках», того же 2000 г. („… от вышенарисованного”), 26 лет спустя после 1974-го, возрождал во мне и память о той поре.

Ещё одна дорогая чёрточка. Ждем на аэродроме в Москве самолета в Новосибирск. 70-е годы. Томимся. Беседуем. Вот иссяк очередной сюжет. М.Л., выждав, не прерву ли я паузу, привычно вынимает записную книжку — продолжает считать? Вот мне приходит в голову новый поворот старой темы или новая темка. Обращаюсь к М.Л. — он привычно прячет книжечку, беседа продолжена “по потребности”. И так не раз на протяжении двух, если не больше, часов. С поправкой на место такое бывало и позже, у нас в Отделе и в «Узком». Но “спрос на М.Л.” всемерно возрастал и норму-мечту “бесед по потребности” с годами теснили эмблемы “бесед по труду” и “по возможности”.

А тогда, в Академгородке, меня, старого охотника за форелью, поразил и отказ М.Л. от стерляжьей ухи (потчевали гостеприимные хозяева). Это было одним из его вынужденных самоограничений. Как же героически он преодолевал различные напасти! Их, не только со зрением, речью и слухом, на долю М.Л. выпало немало. Прикинем: чего недополучили мы и Хлебников, мы и природа, мы и кино, etc., etc. из-за неизбежных самоограничений у М.Л., а чего и сколько — по неизбывному самодовольству властно-партийных элитариев?

В канун его докторской защиты опять стали сгущаться глупые идеологические тучи. Никто, не владея деталями обстановки, не мог быть уверен, что всё решат неуязвимые диссертант и его книга. Как бы то ни было, М.Л., приглашая меня на защиту и готовый ко всему, вплоть до погрома, предельно мягко осведомился, не смогу ли и я принять участие в дискуссии. Ответ определялся вот чем: страшно жаль — меня, по уже неотменимым обязательствам, в день защиты не будет в Москве. И сумел же “утешить / ~ся”: представим, выступаю я, terrible, уже оравший в кабинетах ЦК и невыездной со стажем; это не подливание масла в огонь? Да будет ли сам огонь? Не посмеют…

Однако тревога не отступала. Кто лучше помнит детали защиты, настаиваю, должен записать их во всех частностях. Я уезжал в 8 ч. вечера. В спехе сборов нарастали и видения расправы над М.Л. в ИМЛИ. “На всякий случай” написал прочувствованную “апологию” М.Л., даже успел передать ему этот листок с просьбой, “если уж что”, чтобы мой текст кто-либо непременно зачитал до голосования. Всё, впрочем, обошлось. Надеюсь, “страстный листок” еще найдется.

Несравнимо бóльшая значимость у иного текста. Перед моей защитой тоже были пакости, но общая обстановка в 1978-м стала несколько другой. В качестве неофициального оппонента взял слово и М.Л. То, чтó и кáк он сказал, украсило бы любую антологию речей античных ораторов. И нет средств, чтобы описать сплав смущения и восхищения у застигнутого им врасплох диссертанта. А коллеги — неискушенные сотрудники ИРЯз РАН — еще целую неделю пытали меня вопросами „Кто, кто это был? кто выступил с тем отзывом на защите?”. (Нет чтобы спросить хоть что-либо и об экспрессеме…)

Рецензия М.Л. на мою книжку о Хлебникове 1983 г. сработала и тогда, когда те же темные тучи АН СССР заметались над следующей книгой о Вехе. (Решила всё моя телеграмма в аппарат Горбачёва.) А М.Л. неважно чувствовал себя в ИМЛИ. Его переход в ИРЯз, в наш Отдел, задержали препятствия. Но десять лет он проработал в нем, в общем свободный от административных тягот. Я заботился об этом, пока мог; лишь после пятой реанимации запросил пардону. И вот М.Л., с явной неохотой, но опять отдается мукам заведования. Эту жертву он принес заботе о ряде коллективных трудов и только еще начинаемых исследованиях. Для ясности подчеркну: новой своей идеей 4-ого измерения языка я обязан и Хлебникову, и Гаспарову.

Его “роман” был скорее с художественной речью, чем с языком “как таковым” (словарник, ставлю здесь знак Аллюз. к соли яркого мотто В.И. Новикова). Реконструкция идеологии такого настоящего филолога и гражданина, как М.Л., или “системы его политических взглядов” потребует времени, строгих знаний, уточнений. Однако безусловной остается аналогия с нансеновским “принципом помощи делом”. Тем, кто шел к нему, Гаспаров помогал буквально на каждом встречном шаге всем богатством своего тезауруса. Такого много- и разнофункционального, такого по-чеховски интеллигентного…

Маяковскому перед смертью хотелось “доругаться”. Самый резкий эпитет из тех, что вспоминаются у М.Л., “драчливого” не на словах, а только и только на глубине, — это ирония остроумной оценки: наиболее громкий теоретик. Он применил ее во «Введении» книги «Метр и смысл» к одному поклоннику концепции Л.И. Тимофеева. Последовал и неустаревающий контраст: по выражению М.Л., еще академик Л.В. Щерба работал “с вышедшей из моды честностью”.

Замечательна и поучительна честность, с какой сам М.Л. работал над текстами Мандельштама и комментариями к ним. Культура комментария и общий уровень текстологии обязаны Гаспарову ничуть не меньше, чем искусство перевода, стиховедение или совсем новая «Лингвистика стиха». И велимироведы не могут теперь не сопоставлять классические “уровни Харджиева и Гаспарова”. За изучение стиха Хлебникова отдельный низкий поклон М. Л-чу. Его тщание в недавних обстоятельно развернутых им “предварительных наблюдениях” над стихом поэмы «Ладомир» — пример для филолога. (Где-то есть же хоть наметки и доклада о стихе «Маркизы Дэзес»?)

Споры вокруг широкого круга проблем филологии должны быть продолжены в особенной тональности, в том по-гаспаровски ясном, бережном и “нежном” ключе, на чье звучание надо откликаться и откликаться. Многие грешны понятной, но жесткой “эксплуатацией Гаспарова”; многие так дорожили его временем, что откладывали до поры беседы, которые не сбылись. И всé мы по-своему прáвы? У кого нет перечня своих виртуальных вопросов к М.Л. — “вопросов на будущее”? По Мандельштаму: „Недосказано там, недоспрошено, / Недокинуто там в сеть сетей…”. Заключая, назову несколько разных проблем, неразрывно связанных с “моим Гаспаровым”.

Действительно ли позиция рифмы — слабая для многосмысленной паронимической аттракции? На этот частный, но существенный счет мы когда-то недоспорили и с М.Л., и с Давидом Самойловым… „Входит ли содержание в стиль?” — вопрос заоблачной теории. Я не решился послать М.Л. в больницу свой свежекомпромиссный ответ: у них особые связи “взаимного вхождения”…

Не довелось вникнуть в распечатку одного из последних докладов М.Л. «История литературы как творчество и исследование: Случай Бахтина». Доклада как будто, “в принципе”, не бесспорного. Но уже дающего лишний повод вернуться к последствиям “культа Бахтина”, а также к проблеме не культа, а культуры и уроков Гаспарова…

Хлебников и Мандельштам. Обсуждать диалог из «Восьмистиший» или близнеца и отца из «Оды», надеюсь, буду в другом доме. Замечу всё же и только, что глубокий будетлянский промер не менее важен для «Солдата» и «Восьмистиший», чем для деятельности Гаспарова как великого мандельштамоведа. Развивая во всём свое пушкинское „чувство соразмерности и сообразности”, он присматривался и к цветаевской „безмерности в мире мер”, и к опытам синтеза “мер мира”. Примерить бы к этим последним еще не отшлифованную временем такую приблизительную формулу: “гармония “созвучий и раззвучий” в этом многомерном мире языков науки и искусства”?. .

Чуть пришпоривая воображение, намечу совсем уж личный образ (возможно, слишком смелый и для дистанции, отдаляющей меня от тайн стиховедения). Научная проза М.Л. — это метафора-символ некоего “звездного синтеза” — синтеза аналогов особо строгих “метрико-строфических форм” и пуля интонаций “сверхсвободного стиха”. Новый ли это верлибр, преобразованные ли версэ или особый род гетероморфии, уж не полнейшая ли это фантазия, конечно же, лучше, чем я, рассудят Ю.Б. Орлицкий с коллегами…

Много ещё чего было “недоспрошено”… Минуя разные “очереди к Гаспарову”, спросить бы его не в спешке, наедине, уважительно и с любовью: „М.Л., разве даже во всеоружии фактов и аргументов „оценка — не дело науки…”? Вот говорят и будут в высокий унисон говорить наши души, сердца и думы, а с ними какая-никакая, но научная же хоть по замаху память. Вот и Разум мировой тоже силится вдуматься в Ваши труды с их неотъемлемой и эстетически верной компонентой. Мы оценим мудрость Ваших собственных неброских глубинных оценок, стараясь именно так, как Вы, сочетать завидный стоицизм и настоящую Критику с трезвостью взгляда Самокритика на собственные тексты. Спросить бы…

Вывод: надо настойчиво и счáстливо спрашивать о важном у М.Л. как редчайшего провиденциального собеседника, а при малейшей возможности — также друг у друга. Обдумывая изменения в иерархии главных вопросов и вдумываясь в бесконечность ответов.

Что в итоге? Что теперь делать? Не до игр со словом — серьёзен итог, он же совет себе: “Чистить себя под Гаспаровым, чтобы плыть в филологию дальше”. Снова и снова прошу прощения, но вижу, как всегда, не больно-то “всехную” или всепрощающую, а вот всё-всё понимающую, еле просматриваемую на фотографиях, но какую-то неотменимо светлую улыбку М.Л. И у того, что „вышенарисован”, и в жизни, в жизни…



6 декабря 2005 г.

P.S.


Было совсем нелегко придать этому тексту сколько-нибудь “стройный вид”. Уже окрепла вера в то, что М.Л. не откажет ему в “своей визе” — невидимых инициалах “М.Г.” — и в один момент почти всё пошло насмарку… Должен дать признательное показание после явки с повинной подсознательной части совести, утаившей от светлого поля моего сознания немаловажный факт. Можно думать, что токи саморазоблачения возникли вокруг слова честность. Вдруг вспомнился разговор с М.Л. об эвристике и наших первых опытах с понятием “эвристема”. Он предложил тогда обсудить возможность фиксации всего пути к достигаемой участниками работы видимости согласия — в последовательных протоколах, понимая, до чего сложно их было бы вести в конкретных рамках Отдела. Мы и сейчас едва ли сможем использовать эту мысль в реальности, но не прощу себе, что мои-то “предсмыслы” так запоздали.


В.Г.

8 декабря 2005 года



Воспроизведено по авторской электронной версии 08.01.2006

Изображение заимствовано:
Jannis Kounellis (b. 1936 in Piraeus, Greece).
Piece of exposition of an Exhibition in Château de Chaumont-sur-Loire (Chaumont, Centre, FR)
for a three-year period (from July 1st 2008 until July 1st 2011).
Bronze church bells, rope, poplar beams 5 metres high in the basement kitchens
and from the Château’s south wing to the Tour d’Amboise.
Here are two in current whole of 137 bronze bells have been suspended from 137 beams,
erected from floor to ceiling.
Jannis Kounellis has created monumental work using so-called “poor” materials,
as befits his stature as a leading exponent of Arte Povera,
the artistic movement founded in 1967 in opposition to consumer society.
www.flickr.com/photos/44119500@N04/4827384141/

     персональная страницаka2.ruсодержание разделаka2.ruна главную страницу