Валентина Мордерер

Adel Abdessemed (b. 1971 in Constatine, Algeria. Lives and works in Paris, France). Telle mère tel fils. 2008. Installation view of the 2009 solo exhibition Adel Abdessemed: RIO at David Zwirner, New York. Airplanes, felt, aluminum, metal. 27×4×5 meters.



По следам. I

Лягушачьи лапки

     Мне вовсе не надо обязательности одного и общего понимания. Напротив, я считаю достоинством лирической пьесы, если ее можно понять двумя или более способами или, недопоняв, лишь почувствовать ее и потом доделывать мысленно самому. Тем-то и отличается поэтическое словосочетание от обыденного, что за ним чувствуется мистическая жизнь слов, давняя и многообразная, и что иногда какой-нибудь стих задевает в вашем чувствилище такие струны, о которых вы и думать позабыли.

Иннокентий Анненский. О современном лиризме

Восставим гордость старой были.
И цветень сменит сечень,
И близки, близки сечи.

Велимир Хлебников. Снежимочка



Текст набоковского «Бледного огня» («Pale Fire») начинается с причудливой метафоры — технологического “чертежа” реактивного двигателя романного действа. Поэму погибшего поэта Джона Шейда будет построчно комментировать его новоявленный знакомец Кинбот (или Боткин, или просто Никто). Вектор его примечаний будет заведомо направлен в противоположную от поэмы сторону, — иначе говоря, комментатор будет работать на реактивной тяге. Притом ни он сам, ни последующие более здравые (то есть не страдающие реактивным психозом) исследователи не удостоят своим вниманием начальные строки (19–29) шейдовой поэмы о птичьих следах на снегу. В переводе Веры Набоковой:


А поутру морозные алмазы
Изумлены: чьи это ноги в шпорах пересекли
Слева направо белую страницу дороги?
Слева направо читается шифр зимы:
Точка, стрелка назад; повторение:
Точка, стрелка назад… Фазаний след! ‹...›
Не в «Шерлок Холмсе» ли он был, тот, чьи
Следы повернутых вспять башмаков указывали назад?

Птица перешла дорогу по снегу так, как мы пишем и читаем, слева направо. Ее следы выглядели приблизительно так: .  Причем “стрелка” птичьих лапок направлена вспять по отношению к движению. Стрелка смотрит назад, ее шифр противоположен зиме и смерти, условный вектор устремлен к нулю картезианского рождения, как в иудейских письменах Мандельштама об артезианском источнике: „Обратно в крепь родник журчит / Цепочкой, пеночкой и речью”.

Один и тот же письмовник птичьих следов можно читать двояко, он образует естественный перевертыш (что и демонстрирует комментатор Кинбот). Далее, действуя приблизительно по этой же методе, я предлагаю присмотреться к известнейшим стихотворным текстам, осмысление которых двузначно, или, как говаривал Даль, “туды-и-сюдно”. Читателю самому вольно выбирать аналитическую конструкцию по вкусу, ведь если бы все воспринимали поэтическую речь одинаково, это была бы не река, а болото.

Именно поэтические следы Велимира Хлебникова на территории болот (не птичьи, а лягушачьи) меня для затравки и привлекли, здесь-то и будут проходить наши первые следопытческие вылазки. Не претендую на полноту охвата упоминаний, меня притягивает только самое загадочное. И главное: просьба не забывать, что вивисекции подвергается Великий Насмешник-Хлебников (не убоюсь безвкусных заглавных литер). Кстати, постараюсь избегать оценочных приговоров, оттого, что, по правде говоря, склонна святотатственно признавать — наш Велимир по части безвкусицы тоже велик. Но таковы установки всего будетлянства.

И надобно опять оговорить специально для дотошных исследователей-читателей то, что я неоднократно и последовательно доказываю: поэт Хлебников был не только большим любителем “ризноманитных” словарей, но и их обширным манипулятором. Обманув навсегда ожидания доверчивых поклонников внешним отказом от всего иностранного, будучи в быту панславистом и почти ксенофобом, свои тексты Велимир строит на раскидистом космополитическом фундаменте.

И в этом он не одинок. Потому тотально работающие в таком ключе поэты отлично слышат и понимают друг друга. О непрерывных “совпадениях” в этой языковой разносортице поговорим впоследствии.

А сейчас объясню наперед частые английские вкрапления Хлебникова (кстати, с удовольствием слушавшего чтение в оригинале Уолта Уитмена — см. воспоминания Д. Козлова).1 Этот язык, как известно, был не в моде, его не изучали ни в гимназии, ни в университете. “Английские” следы поэтической практики Велимира ведут к сумрачной родственнице — старшей сестре поэта, практикующему зубному врачу Екатерине Владимировне Хлебниковой. В ее сторону смотреть не принято, но именно она (как свидетельствуют печати на книгах домашней библиотеки Хлебниковых) изучала English. А значит, в доме были самоучители, учебники, словари.2

Итак, начнем с драмы «Чертик» (1909), имеющей подзаголовок-пояснение — «Петербургская шутка на рождение “Аполлона”». Это интриганская пародия отверженного волонтера, пасквиль на рождение ставшего впоследствии знаменитым журнала, к страницам которого Хлебникова не подпустили. Главное действующее лицо обозначено — Чертик, то есть Лукавый, место проведения сессии — болото. Здесь-то и рождается статуя бога (bog англ. — болото, трясина) — Белокумирного Аполлона. Вырастает он вовсе не на пьедестале из мышиных Муз, как то было в лекции Максимилиана Волошина «Аполлон и мышь» (3 марта 1909), в которую метил автор «Чертика», а в пене из лягушат:


     Черт.  ‹...› Но смотрите — что за странность! Вот собирается множество лягушек самых разнообразных, больших и малых, которые образуют гребень волны так, что мельчайшие лягушки подобны пене — и вот, о чудо! Смотрите! Смотрите! Из пены рождается, возникая, новый жрец искусств — Белокумирный. Какой странный кумир!
     — „Не содержит ли он, однако, крыс!”
     Одна.  Ну, мне пора, однако, идти домой. Уже поздно, и не близок путь... До свиданья, остроумный Чертик!
     Черт.  Странное, странное зрелище! Я очарован им.
     Кто-то.  Это не бог... Это только выводок молодых лягушат, храбро поющих, каждый на свой лад, песни жизни.
     Черт.  Очень может быть. Искусственное заведение для разведения молодых лягушат? Совершенно невинное занятие, друзья, даже без знака вопроса; но почему здесь вопросы принимают очертания бога? Разводка лягушат... ха! ха! ха!
     Сверху.
  ‹...› Я от неудобного положения, занятого разговорами, и полета верхом на облаке схватил головную боль. Кроме того, у меня болят зубы. Не знаешь ли, чем помочь?
     Черт.  Есть средства безусловно сильные. Например, положить руку на огонь. От сильной боли зубы должны утихнуть.

Глубокие познания Чертика во врачевании зубной боли при помощи огня и “раны” на руке, можно было бы отнести к области совпадений, когда б не четырежды повторенное слово странный. Rana (лат., англ., исп., итал.) — лягушка, жаба, лягва. И по некоторой ихтиологической странности так зовется и рыба  морской черт. 

И уж совсем “между прочим” и “заодно” раскрою значение анонимной реплики Не содержит ли он, однако, крыс!, где он — это кумир, то есть памятник, статуя, изваяние. Реплика пьесы мимоходом потешается над своим создателем, Хлебников не упускает случая насмехаться и над самим собой. И вот почему. Поначалу нам сообщалось, что Чертик скачет на каком-то темном могучем слоне с еще мертвыми глазами и клыками. Слон на поверку обернулся мамонтом, который прозрел, а в финале, откуда ни возьмись, появилась Французская свобода. Читатель, если он того пожелает, соединив фигуру слона, в котором могут жить крысы (а также Гаврош и дети), с Французской свободой получит отсылку к роману Виктора Гюго «Отверженные». Похождения Гавроша, надеюсь, помнят все. Для полноты воспоминаний привожу краеведческий комментарий:


     Наполеон захотел увековечить свои победы в Египте и воздвигнуть на площади Бастилии гигантский фонтан в виде слона, высотой в 24 метра, но дальше постройки гипсового макета дело не пошло. Слон простоял до 1847 года и служил прибежищем местным бездомным бродягам-клошарам. Он вошел в историю благодаря Виктору Гюго, который вздумал поселить в развалинах несостоявшегося фонтана одного из героев романа «Отверженные» — Гавроша.

И Чертик и автор пьесы Хлебников находятся в мизерабельном положении “гонимых”, о чем никак не следует забывать. Не позавидуешь и Аполлону, рожденному в водометной пене из лягушек.


Признаюсь, ради этих знаменитых слов (Гонимый — кем, почем я знаю?), весь “лягушачий” сыр-бор и затевался, но до них еще далеко, а что означало это хлебниковское вопрошание, обещаю разобраться позже — внимательно и подробно.


В 1912 году в «Пощечине общественному вкусу» под общим названием «Конь Пржевальского» была опубликована подборка стихов Велимира Хлебникова. Все стихотворения имели общую нумерацию, начинавшуюся с op. № 13 и завершенную op. № 20. Построение, нумерация и даже латиница, безусловно, принадлежали самому поэту (сохранился беловик-автограф с другими — начальными opus’ами). Под номером 14 было напечатано стихотворение, которому повезло еще меньше, чем отдельному тексту «Конь Пржевальского», у которого, как известно, изъяли заглавие, и текст теперь называется просто — «Гонимый кем?..» Но это изъятие хотя бы обосновывали предполагаемым вмешательством Давида Бурлюка, а вот произвол с расколом opus’а № 14 никто и никогда, во всяком случае письменно или в печати, не обсуждал. Текст рассек на две части в 1930 году Н.Л. Степанов во втором томе Собрания произведений Хлебникова, и никто впоследствии беспомощные половинки не защитил и не воссоединил, даже Н.И. Харджиев. Так и повелось. При подготовке «Творений» (1986) возражениям положил конец В.П. Григорьев, заявив, что у двух этих частей отсутствует какая-либо внутренняя связь. Только вот Хлебников всегда располагал своей, далековатой от нормы, внутренней логикой, не так ли? О чем нам всем хорошо известно. Прежде водораздел проводили по линии «Полно, сивка, видно, тра...», так что образовывалось самостоятельное стихотворение из четырех строк, еще один довесок к “краткому искусству поэзии”. Восстанавливаю покалеченный кесаревым сечением текст и привожу его в том виде, как он был опубликован в «Пощечине общественному вкусу»:


Кому сказатеньки,
Как важно жила барынька?
Нет, не важная барыня,
А, так сказать, лягушечка:
Толста, низка и в сарафане,
И дружбу вела большевитую
С сосновыми князьями.
И зеркальные топила
Обозначили следы,
Где она весной ступила,
Дева ветреной воды.
Полно, сивка, видно, тра
Бросить соху. Хлещет ливень и сечет.
Видно, ждет нас до утра
Сон, коняшня и почет.

И стоило ли огород городить из-за такой малости? Порознь, вместе ли сосуществуют строки, но лягушка-то наличествует только в первой части, чем нас и привлекает. Но во второй части есть не менее важное слово — сечет. Рассекает словесную вязь “ливень” — вода. Льющаяся речная стихия руководит речью, вот она-то и выступает гордой героиней, объединяющей обе части, и зовут ее — Аква. Квакающая лягушка ручьевой весной превращена в Деву Воды.

Что рассекает ливень? Самому наглядному разрезу подвергается украинское слово ‘треба’ (надо, следует, слiд). Вообще-то в разговорном украинском оно может сокращаться до ‘тре’, но ведь Хлебникова интересует то, как этот ‘слiд’-треба выныривает в первой части: обозначили следы. Напав на след, движемся к началу, где ‘аква’ была рассечена: кАК ВАжно жила ‹...›.

А дальше Хлебников, любитель палиндромов, подсказывает, что вода несет отражения, нужно на стих посмотреть зеркально: И зеркальные топила / Обозначили ‹...›. Не будь трудяги-коня, не было бы и водяного перевертня: сивка ↔ ‘аквис’. Хотите знать, что еще рассечено? Вообще-то самая расхожая шутка русской поэзии („кормящая со сна”), только здесь она слегка прикрыта: ждет нас до утра / Сон ‹...›. Этот же сон скрыт в словах ‘ве-сна’ и со-сновые князья. Князья, как обозначил сам Хлебников, родственники коня-сивки и ‘конюшни’: Ах князь и кнезь, и конь и книга, ‹...› Они одной судьбы ‹...›.

Есть в этом тексте немаловажные подвохи, заметные только потому, что они получат развитие в будущих стихах, где и будут опознаны. То есть знание двигает понимание опять вспять, из будущего в настоящее (или если угодно, в прошлое). Текст пронизан местоимениями и местоименными наречиями (кому, как, так, где), созвучными в латыни с “ква” лягушки. Например, зачин стихотворения о столице («Москва, ты кто?») позволяет подозревать, что и Дева-Аква-лягушка (барыня в сарафане) несет специфические черты „любимого города”. Можно с большой долей вероятности предположить, что Хлебников для своих поэтических забав привлекал известную риторическую формулу Квинтилиана — „Quis, quid, ubi, quibus auxiliis, cur, quomodo, quando?” (кто, что, где, какими средствами, почему, как, когда?). Схематическая конструкция Квинтилиана была внедрена в римскую юридическую практику, вопросы в указанном порядке были предназначены для судебного выяснения обстоятельств какого-либо действия. (Разрешу себе побочную догадку, что и знаменитая ворошильская викторина современного ТВ «Что? Где? Когда?» проистекла из того же Квинтилиана.)

Отсеченное от лягушки “лягу” именно то действие, что ведет к почетному сну. Это “лягу” в дальнейшем преобразится вполне опознаваемо в поэме «Бунт жаб». Нарочитый эпитет большевитая корреспондирует с глаголом жила.

И наконец, то, что будет стоять за пахотой и сохой во многих текстах Хлебникова (они ненароком в большей или меньшей мере содержат лягушек и жаб) — это так или сяк обыгранное слово ‘рана’ (rana). Пашня, вспаханное поле — орано (еще оно называется сечное поле), на нем ведется бранное сражение запахами („Э-э! Ы-ым!” — весь в поту ‹...›). Лягушки и жабы с молитвенниками наблюдают за мирным цветочным действом.

И все же вернемся ненадолго к Москве. О первой части стихотворения «Вы помните о городе, обиженном в чуде…» подробно написал Максим Шапир в статье «Об одном анаграмматическом стихотворении Хлебникова. К реконструкции “московского мифа”».3

Так вот, я вовсе не об анаграммах, тем более что у данного автора они вовсе не кажутся продуктом “вчитывания” в текст априорных исследовательских установок. Хотя многие выводы, на мой взгляд, опрометчивы, но и с ними спорить не стану. В моих интересах только присмотр за второй частью стихотворения, обойденной и обиженной. Вот она, эта часть, пронумерованная двойкой, — здесь не слышно никаких лягушек, но и никаких анаграмм не наблюдается. Стихотворение взывает только к внимательному чтению Даля.


2
В тебе, любимый город,
Старушки что-то есть.
Уселась на свой короб
И думает поесть.
Косынкой замахнулась — косынка не простая:
От и до края летит птиц черных стая.

Нашу зеленую квакушу при желании в тексте о первопрестольной усмотреть можно, ведь в сказках именно лягушонка в коробчонке едет, но там она вовсе не старушка, а заколдованная красавица. Так что никакой помощи от короба ждать не приходится, кроме той, что он служит столом столице. У Хлебникова разгадка скрыта в косынке, которую старушка намерена использовать как скатерть. Взмах непростой, волшебной косынки — и летит стая черных птиц. Волшебством речи управляет отсеченное от косынки слово ‘кос’. Вот что пишет Даль: „Кос — старинное и местами доныне ‹употребляемое слово›, птица скворец, шпак. Не черный дрозд ли, как у всех прочих славян?” И где же этот кос-скворец запрятан в Москве? Очень просто — в Замо-скворечье. Именно туда ведет дуга моста первой части стихотворения:


Где отражался в водах отсвет коровьих ног,
Над рекой там перекинут моста железный полувенок.

На тех же птичьих правах обращается к столице Мандельштам:


Как петушок в прозрачной летней тьме ‹...›
Стук дятла сбросил с плеч. Прыжок. И я в уме.

И ты, Москва, сестра моя, легка,
Когда встречаешь в самолете брата.
(«Стансы», 1935)

Сам Мандельштам — суицидально выбросившийся из окна петушок, какая-никакая, но птица с переломом руки, стукача-дятла со счетов списывают, к Москве поэт обращается как к особе, легкой на подъем, и вся эта летучая компания воображаемо братается с самолетом. Крылатая, скворцовая часть сестры-Москвы и в «Стансах» — Замо-скворечье. И никаких интертекстуальностей, никаких подслушиваний. Напротив, я уверена, что Мандельштам не был так же сведущ в орнитологии, как Хлебников, и, скорее всего, ни о каком косе-скворце не ведал. Просто работает общий слух, круговая порука, вынужденная семейственность и заколдованное побратимство.


А теперь задействую двойную имитацию. Возьму пример с уважаемого современного автора, который успешно использует навыки XIX века. И тоже оборву себя на полуслове сообщением:



Продолжение вслед


     Примечания

1 См. http://www.ka2.ru/hadisy/kozlov.html
2 См., в частности, среди прочего в сохранившихся экземплярах книг: A Higher English Grammar. London, 1879. 358 p. 17×11 см. Печать: «Зубной врач Е.В. Хлебникова»; Самоучитель английского языка для взрослых / Составил Д.Н. Сеславин. 12-й выпуск (без обложки и выходных данных). С. 299–333. 24×16 см // http://www.hlebnikov.ru/archives/astrcollection.htm
3 См. http://www.ka2.ru/nauka/shapir_4.html



Изображение заимствовано:
Adel Abdessemed (b. 1971 in Constatine, Algeria. Lives and works in Paris, France).
Telle mère tel fils. 2008.
Installation view of the 2009 solo exhibition Adel Abdessemed: RIO at David Zwirner, New York.
Airplanes, felt, aluminum, metal. 27×4×5 meters.
www.flickr.com/photos/smsmth/3469805978/

Продолжение

     персональная страницаka2.ruka2.ruсодержание разделаka2.ruka2.ruна главную страницу