Раннее, 1908 года, стихотворение Хлебников назвал «Скифское», отбросив предыдущее название — «Подруга». При жизни поэта текст опубликован не был, и впервые его черновая редакция увидела свет во втором томе собрания сочинений (1930). Прозрачный текст со множеством архаизмов построен как хитроумная стихотворная загадка, ответ на которую не дает ни одно из его названий:
Комментируется обычно хлебниковский набор славянизмов, к скифам, впрочем, имеющий весьма приблизительное отношение (гуня — одежда, ковы — злоумышления, куга — тростник и т.д.).
Ответ содержит последняя строчка (как и положено в заправской загадке): В глазах сверкают челноки (или вариант: Ее глаза — среброчелноки). Что на специфически “охотничьем” или кинологическом языке означает “челночный ход” собаки. Веселая подруга отважного воина, столетиями спящего со своим верным конем в могильнике — собака (или уж совсем попросту — надежный пёс).
Утонувшее в темных водах истории возрождается поэтом (И нами всхожи севы). Но что посеешь, то и пожнешь: „Хлебников шутит — никто не смеется“ (Мандельштам). Велимировый Ренессанс, хоть и удалой, но какой-то низкорослый, он застрял между скоморошеством и романтизмом, а потому взыскательный вкус временами рубрицирует его по разряду графоманства. Поэтические казусы собачьих метаморфоз в мировой тоске продемонстрировали Федор Сологуб и Маяковский, еще более близка сердцу жалостливая беседа Есенина с актерским Джимом — все это высокие образцы. Зачем Хлебникову понадобился гимн архаической собаке, да еще потаенный?
Действия читателя поначалу должны уподобиться повадкам собаки-ищейки. Если собака оказалась разгадкой отмененного названия «Подруга», то мы находим и ответ на прикрепленный к стихотворению эпитет — “Скифское”. Хлебников поэтически пересказывает сведения геродотовской «Истории» в той ее части, где повествуется о своеобразном способе охоты соседствующего со скифами племени. Геродот подробно описывает Скифию и сопредельные территории:
Поэт живописует не сцены охоты, а боевые стычки воинственных племен. Подруга удалых воинов, следует признать, отменно замаскирована. Трудно предположить, что к собаке относятся строчки, в которых ее “образ” предельно очеловечен: Ее нога упруга, Разрезала подпругу / Вонзила нож врагу. В этом архаичном батальном опусе поразительно много смеха: В их взорах голубое / Смеется вечно ведро, Бежит вблизи бегунья, / Смеются тихо оба. Антропоморфная подруга ведет себя уж и вовсе не по-собачьи: Разрежет жилы коням, / Хохочет и смеется.
Именно в этой скифской “оде радости” кроется и подвох и пафос стихотворения: И песен клич весельный. То ли праздник победы, то ли украинизированная свадьба-весiлля. Автор «Заклятия смехом» написал текст-загадку о воинах и вечерогривых конях по мотивам Геродота, но главная разгадка и герой стихотворения все же не верная собака, а Смех. “Предвестьем речи” современного поэта служит “утонувшее” в мертвой латыни обозначение того, что “радостно, весело” — слово ‘laete’. (Хлебников отступает от правил чтения и “транскрибирует” буквалистски — “лаете”.) Проливающаяся в траву, как сон, собака — хохочет и смеется, попросту лает. Она перекусывает ремни седла, вгрызается клыками в тело: Разрезала подпругу, / Вонзила нож врагу.
Текст содержит отклики и “эхо” еще одного слова, скрывающего ответ на вопрос ребуса: “кто это?”. Свободно мутирующая цепочка слов ‘нога’ — ‘наг’ — ‘нож’ несет еще одну ловко скрытую разгадку. Нога (ее нога упруга; не чуют кони жала ног) в латыни — это ‘pes’, тот самый верный пёс, мужской аналог босоногой подруги. Эхо ноги — ‘наг’ (нагие ездоки ) — это знакомый нам по Киплингу («Рики-Тики-Тави») санскритский ‘змей’ — „Змея, змея ли сжалится“. А несуразный нож в стихотворении (замена собачьих клыков) оказывается уменьшительным родственником ‘ноги’ (‘ножка’).
Текстовая ткань стиха насквозь пронизана русско-латинскими звуковыми перекличками. Например, земля (tellus), стрела (telum), ткань и замысел (tela), — Земля сырая — обувь, Земля в ней жалом жалится, И в межи роя узких стрел ‹...› Бросают стаи конских тел.
Свободная стихия поэзии позволяет петь (‘cano’), сближать и смешно смешивать коней с ‘canis’-собакой, бегущей в куге-камыше (‘canna’), и с тем, что канет-тонет в водах седой (‘canus’) древности.
Все описано и запрятано с хитроумием Улисса и со скифской смелостью, которую Хлебников и находит однокоренной со словом Смех: О, иссмейся расссеяльно, смех надсмейных смеячей! / Смейево, смейево ‹...› Итак, его архаическая подруга — ловкий напарник СМЕХА. Из этого смешения рождается песнь-канцона о тайне слов.
1 „С печальным мешается радостное“, Овидий.2 Геродот. История в девяти книгах. Перевод и примечания Г.А. Стратановского. Л., 1972, с.192–193.Сила кисти Валентины Яковлевны Мордерер необыкновенна, баснословна. Но Гоголь угадал: работа, кажется, не кончена.
И это не хула ей — похвала. Похвала, да ещё какая: исполать!
Но не вслух: здоровье дороже. Потому что ‘исполать!’ употребляется только при обращении к владыке. К церковному владыке, архипастырю.
Поэтому былинное „исполать тебе, добрый молодец!“ — олонецкие лапти всмятку.
Это к тому, что Хлебников неспроста чурался греко-латиницы. А Валентина Яковлевна старательно вчитывает ему этот корнеслов.
И правильно делает.
Потому что иначе «Скифское» так и останется издевательством над т.н. слабым полом.
Самое настоящее издевательство. Глумление. Молодой человек изнывает от похоти, ему позарез нужна подруга:
При этом обладатель зрелых семенников ещё и запойный сочинитель, раб дара сочетать слова. Такому нужна подруга особого склада, особой закалки. Коня на скаку остановит — вот какая нужна подруга.
А уж как она остановит на скаку яро-свирепоокого — это её, подруги, дело. Подрежет подпругу? Её дело. Перегрызёт коню сухожилие? Учёного учить — только портить.
И молодой человек воплощает в слове совместную жизнь запойного сочинителя и его спутницы. Нечто возвышенное. То есть нечто возвышенное для него: хребет скакуна. Подруга стелется по сырой траве, рыщет челноком по куге, осоке или ковыляет в ковылях. Любовь-морковь: желание — подпруга.
Ничего подобного, говорят нам, даже и не женский род. Пёс — не женский род. Налицо бунинское „хорошо бы собаку купить“, а не мутное томление плоти.
Знали бы вы, скольки пудовый камень скатился с души моей. Кабы не церковный устав, так и рвётся с губ олонецкое восклицание.
Хлебников ценил «Скифское», пытался пристроить. Письмо 10 января 1909 года В. Каменскому:
Очевидно, «Скифское» написано действительно в 1908-м. Где? Бог весть. Возможно, и на письменном столе. Бывали в жизни Велимира Хлебникова письменные столы и чернильные приборы.
Летние впечатления 1908 года, Судак. Оба «Крымские»? Почему нет:
Если встать лицом к бухте Судака, с какой стороны окажется Керченский пролив? C левой, правильно. А как назывался Керченский пролив по времена Геродота? Βοσπορος Κιμμεριος, отвечает Георгий Ахиллович Левинтон.
Боспор Киммерийский, вот именно. Κιμμεριος — потом, сперва разберёмся с Βοσπορος. Переводится “бычий брод”, совершенно верно. То есть во времена киммерийцев пролив был жалким ручьём: чаша Чёрного моря заполнилась до нынешнего уровня позже. Это к тому, что Зевс умыкнул Европу совсем даже и не вплавь.
Итак, летние впечатления 1908 года, Судак. Совершенно как «Сосны» Пастернака, только наоборот.
Некоторым знатокам творчества Пастернака мерещится опечатка, они полагают, что “покорны все извне”, а Хлебникову за морем мерещилась степь:
Одному только мне ничего не мерещится. Боевых псов я вспомнил тотчас:
Изображение из книги Михаила Илларионовича Артамонова (1898–1972). Какой? Давно это было. «История хазар»? Пожалуй, нет. Пожалуй, «Киммерийцы и скифы».
Какая прелесть эта Сеть. Вбиваем “киммерийцы” — и на пустынный покамест брег поисковик выносит даже и такое:
Хм. Так мечи или луки? Хлебников утверждает: луки и метательные копья, дротики.
Цэ дило трэба розжуваты, как говорили мои предки, полтавские хохлы, когда им в 1864 году предложили переехать на Кубань. И переехали.
И киммерийцы утекли на Кавказ, когда скифы их раздолбали. А кто такие, по-вашему, гумиры Нартского эпоса?
На верхнем изображении (с ионийского саркофага VII–IX вв. до н.э.) киммерийцы вооружены исполинскими мечами, на нижнем (роспись на этрусской вазе VI в. до н.э.) — луками. Гдé италийский сапожок и гдé Тамань, спрошу я вас. То есть лично у меня больше доверия к ионийскому саркофагу.
Нет, не больше. У страха глаза велики, греки могли преувеличить длину клинков. Ни стремян, ни арчака. Это жёсткое седло так называется: арчак (орчак). Охлюпкой на попоне работать даже саблей, не говоря о мечах-кладенцах, исключительно трудно. Стрельба из лука — на доброе здоровье, а вот мечи-кладенцы придётся перековать на коротенькие скифские акинаки.
Да у киммерийцев и мечей-то сроду не бывало, одни топоры. Такие вот, как этот.
Если вы думаете, что процарапка на обухе и лезвии не оберег, то я даже не знаю, чему и где вас учили. Но коли не удалось разглядеть в обереге собаку — пустяки, дело житейское: лично я тоже сомневаюсь. И это несмотря на окончательный приговор лучших знатоков предмета: оберег есть трижды повторенная собака.
Если ещё кого-то не тому учили, то извольте: киммерийцы долгое время господствовали в Причерноморье, а потом их сменили скифы. Сменили насовсем: cтёрли с лица земли. При этом Хлебников подчёркивает: насельники — своя народа, насильники — понаехали тут:
То есть туземец-насельник одолел пришельца-насильника. Удачная стычка киммерийцев с передовым отрядом скифов, как мы теперь знаем. А Хлебников ещё не знал, скача. Рано радовался.
Мне возразят: и вовсе не скифы, а эллины, какой-нибудь Митридат. Сокольих крыл колки, / Заморские рога. / И гулки и голки, / Поют его рога. Чёрным по белому: Заморские рога. Разве скифы пришли из-за моря? А эти рога? Азиаты прозвали Александра Македонского Зулькарнайн, в переводе Двурогий. Сокольих крыл колки наверняка на гребнях шлемов, ещё минойская повадка.
Приятно иметь дело с вдумчивыми людьми. Разумеется, из-за моря. Море Азовское. Это сейчас Азовское, о ту пору Меотида.
Меоты — не самоназвание, это доказано ещё в XIX в. А. Лопатинским: ни одно племя не станет обзывать себя вонючками. Но именно так и переводится с адыгского: ‘мей’ (вонь) и ‘ято’ (болото, тина). А нынче побережье Азовского моря обсели отдыхающие. Страбон остолбенел от изумления, когда узнал:
— Ιδιοτεια!
— Лечебные грязи, — догадался Диодор Сицилийский.
Боспор — самое узкое место зловонного болота — крупный рогатый скот перебредал по брюхо в воде; что мешало коннице заморских насильников перемахнуть его?
Вот мы и выяснили, что события произведения «Скифское» разворачиваются в Крыму, в его восточной части. Представляю, что за куга там стояла о ту пору. Куга, рогоза, осока: плавни.
Но Хлебников вымарал строфу с кугой. Почему? Посовестился неверного ударения, полагает А.К. Жолковский. Постыдился масла масляного, полагает Ю.И. Колкер. Требовательный к себе писатель этот Хлебников, не то что я, догадался А.С. Пушкин.
А насчёт рогов — это ещё вопрос, чьи они, какого животного. У Александра Македонского — тугие завитки бараньих. Что-то связанное с Амоном, помнится. Богоравность какая-то. Головные же уборы скифских вождей венчали золотые изваяния оленей.
Хлебников это знал так твёрдо, что даже ставил условие: пишите с рогами о восемнадцати отростках, иначе не дамся. И пояснял: Я хочу, чтобы луч звезды целовал луч моего глаза, как олень оленя.
Насильники «Скифского» — именно скифы, лучники:
Насельники лавируют в тучах стрел, двигаясь им навстречу. Ни один скакун не догонит попутную, тем паче выпущенную загодя, зачем искать межи.
К тому же скифы не бились обнажёнными, это известно. Нагими сражались анты, см. «Войну с готами» Прокопия Кесарийского. Анты наследовали скифам, то есть отомстили за киммерийцев: закон качелей.
Сокольих крыл колки — да, загвоздка. Нахрапом не взять, только на измор. Осада, потом засада.
Ба, Валентина Яковлевна же киевлянка. В москальском плену изнывает. А трезубец незалежников — тамга рюриковичей, сокол в пикé. Сокол, побивающий куропатку.
— Не куропатку, а зайца-русака, — поправляет Степан Бандера.
По мне, так хоть и зайца — лишь бы не гадюку. Почему-то ловчие птицы римлян любят держать в лапах змей, когда их отливают в той же бронзе на воинские значки. А римляне — беглые троянцы, всякий знает по «Энеиде» Котляревского. То есть бывшие греки.
На взгляд особ т.н. слабого пола (Мария Синякова: „Хлебников был совершенно изумительный красавец, элегантный человек. У него был серый костюм, хорошо сшитый. Фигура у него была совершенно изумительная. Красивее Хлебникова я никого не видела. Он был в котелке. Все, что было дальше, ничего общего с этим не имело. Говорил он тихо и отрывисто, но тех странностей, которые потом у него появились, совершенно тогда не было.“), Хлебников начала 1910-х — соколик хоть куда.
Он и сам это знал:
Какой породы сокол и стройные соколихи? Русской, разумеется. А русским соколом издревле величали сокола-голубятника — сапсана.
Но что это за походка длинная сокола?
То есть хлебниковский сокол — не сапсан. Тогда кто? И вообще, что такое походка длинная?
Надеюсь, желающих пристроить сокольих крыл колки Велимира Хлебникова на шлемы иноземцев поубавилось.
Нет, загвоздка «Скифского» в другом: на древнем гербе Москвы сокол-сапсан сидит на руке Георгия Победоносца, грека.
— Обаче на руце обреташася еси, не на шеломе, — молвит золотое слово боярин Степан Иванович Кучка.
Остаётся вычислить породу боевых собак. Невозможно допустить, что вымерли бесследно. Как это сделать? Очень просто: по цвету глаз.
Хлебников настаивает: у наездников и у боевых псов одинаковый цвет радужки: голубой, как у него самого, — знак уважения к смерти. (Ср.: Бородатый людоконин, с голубыми глазами и копытами, проходит по песку. Муха садится ему на ухо; он трясет темной гривой и прогоняет.)
Собачники-профи готовы биться о заклад, что боевые псы Причерноморья — не южно-русская овчарка, а хорт. Голубоглазы ли хорты? Если да, то профи правы, если нет — ищем другую породу.
Нашли: хаски. Северная ездовая собака.
Загнутый кренделем хвост, густая шерсть, острая морда и уши домиком. Подобно волку, никогда не лает. Есть канадские и сибирские хаски, слегка отличные друг от друга. Сибирские считаются потомками чукотской ездовой собаки, родина канадских — Гренландия.
Слово husky переводится с английского “хриплый” и никакого отношения к хаскам не имеет: кличка эскимосов — эски, они за неё морду набьют и пишутся инуитами, а как эти бледнолицые вонючки обзывают ездовых собак — наплевать и забыть.
У хасок преимущественно голубые глаза. Разумеется, есть и зеленые, серые, карие. Но эти подробности не греют: сани по торосам хаски готовы тянуть сутки напролёт; в степи под Херсоном — издохнут от теплового удара.
В степи под Херсоном боевая собака должна быть как можно более голой. Желательно не гнедого окраса, не датский дог. Что-нибудь впрожелть.
Размеры тела особого значения не имеют: требуется докучать коням противника, мешая наездникам вести прицельную стрельбу. Собаки против пехоты — несусветная глупость, их тотчас переколют. Именно конные сражения, как у Велимира Хлебникова.
ХОРТ м. хортица ж. стар. южн. сев. борзая собака, ловчая, для травли.Возможно, цвет радужки боевых собак «Скифского» совершенно не при чём. Смеется вечно вёдро, вот как сказано. ‘Вёдро’ — солнечная погода. А как звали-величали предки русских солнце? Опять на небе виден Хорс, вот как звали-величали. То есть ‹...› голубое / Смеётся вечно вёдро — вовсе и не голубое, а огненное.
Что-то чудится родное в бляшках с антского поясного набора. Полный назад, к топорику из Абхазии. Не зря я сомневался, не зря. У собак не бывает копыт, у процарапок — налицо. Нет, не собака.
Видите, сколько ещё работы впереди. Непочатый край работы.
Позволю себе напоминание: собаку человек приручил гораздо раньше коня. Некоторые удивляются, что в произведении «Красотка» я поселил на 76° с.ш. не будущих ительменов, а предков т.н. индо-европейцев. Пастухи, собаки и крупный рогатый скот, никаких коней.
Возможно, голубоглазые предки хасок встречали появление солнца (и сопутствующего ему голубого неба) после стодневного мрака таким радостным лаем, что это показалось будущим славянам, пуштунам, кельтам и т.п. признаком кровного родства псов с солнцем. И собака стала его земным воплощением.
В дальнейшем, уже в южной Сибири, переселенцы в большинстве своём забыли о первородине, да и чёткая смена дня и ночи им приелась. Собакой стали небрегать, зато неимоверно выдвинулась верховая лошадь. Теперь уже её породнили с солнцем: horse (анг.) и Хорс. Но язык не обманешь, см. толковый словарь Даля: Хортовать арх. о жеребце, искать кобылы.
Наслоение воплощений: вот почему хорты на топориках обрели копыта.
А вы думали, за что я величаю Валентину Яковлевну. Двадцать пять лет бесплодных наскоков на кобанскую бронзу, и вдруг разгадка: наслоение земных воплощений солнца в головах предков.
Изображений скифов пруд пруди, с боевыми собаками — ни единого. Почему? Потому что берегли своё божество:
И ещё:
Скифы и арабы киммерийцам не указ — сколько хортов покалечено в боях, Хорс весть. Так ведь Хлебников и не думал скрывать их окаменелое нечувствие:
Ни обеда, ни ужина падальщикам не будет: насельники расчленят трупы насильников, сварят мясо в бронзовых котлах и съедят. Можно себе представить животы их собак после пиршества.
Впрочем, скифы тоже хороши: почётными похоронами у них считалось погребение покойника в желудках родственников.
Не надо ничего приукрашивать, учит Велимир Хлебников, — ни прошлого, ни настоящего, ни будущего.
Будущее, например, всем хорошо, за исключением одного: некоторых из нас там уже не будет.
Но Хлебников — навсегда: работы непочатый край.