Георгий Левинтон

Keith Tyson (b. 1969 in Ulverston in Lancashire, UK; christened Keith Thomas Bower. Based in London). Everything is connected with everything. 2007. Part of  «Large field array» exposition at De Pont Museum of Contemporary Art in Tilburg, Holland. http://www.flickr.com/photos/geertb/526890339/

Рецензия на книгу Барбары Лённквист
«Мироздание в слове. Поэтика Велимира Хлебникова»

СПб.: Академический проект, 1999. 234 с.
Тираж 1000 экз. (Серия «Современная западная русистика»)

В точном смысле слова эта — переводная — книга не имеет оригинала, она составлена из ряда работ Барбары Лённквист (далее: Л) 1979–1993 годов, вместе по-английски не печатавшихся (соответственно, английское название, стоящее на контртитуле, — это не заглавие оригинала, а обратный перевод русского названия.1 В основе книги лежит монография Л «Xlebnikov and Carnival», упомянутая только в библиографии и в пояснении к открытке Якобсона (с. 206), остальные исходные статьи вовсе в книге не указаны, вследствие авторского замысла превратить эти отдельные, хотя и связанные, работы в целостный текст. Один недостаток этого приема сразу же бросается в глаза: без датировок читателя, конечно, удивляет не только отсутствие ссылок на новые работы, но и “неравномерность” этого отсутствия: даже если часть ссылок и есть в библиографии, они не упоминаются в большинстве разделов книги — диахрония сама себя выдает (диахрония, как купорос, себя окажет!). Хотя выводы работы не устарели, для адекватного ее восприятия надо помнить о контексте науки 80-х годов. Поэтому (с разрешения автора) восстанавливаю здесь эти источники:

Основная часть книги восходит к: Barbara Lönnqvist. Xlebnikov and Carnival: An Analysis of the Poem Poet. Stockholm, 1979 / Stockholm Studies in Russian Literature, [vol.] 9. Отсюда вошли целиком глава IV (Поэма «Поэт») и 6 разделов в первых трех главах.

В гл. I («Космос и слово») это главки: 1. “Закон качелей”; 2. Мир чисел; 3. Карнавал как праздник равенства, главка I.4. «Мифология начала» = К значению дня рождения у авангардных поэтов // Культура русского модернизма: В приношение В.Ф. Маркову / Readings in Russian Modernism: To Honor Vladimir Fedorovich Markov. Ed. by R. Vroon, J. Malmstad. M., 1993 / UCLA Slavic Studies, N.S., vol. 1. В гл. II: 1. «Противоположности» и 2. «Два в одном»2 — восходят к книге, гл. II. 3. «Анаграммы» = Chlebnikov’s “Double speech” // Velimir Chlebnikov (1885–1933) Myth and Reality. Ed. by W. Weststein. Amsterdam, 1986, гл. II. 4. «Загадки» = Polysemy and Puzzle in Modernism — Velimir Chlebnikov // The Slavic literatures and Modernism: A Nobel Symposium August 5–8 1985, Stockholm, 1987. В гл. III «Искусство как игра», вводная часть (с. 75–89), никак не озаглавленная, восходит к соответствующему разделу книги, а обе нумерованные главки отражают более поздние статьи: гл. III. 1 «Традиции народного театра в пьесах Хлебникова» = Xlebnikov’s Plays and the Folk-Theater Tradition // Velimir Chlebnikov: A Stockholm Symposium. Ed by N. Nilsson. Stockholm, 1985 /Stockholm Studies in Russian Literature, [vol.] 20. Гл. III. 2. «Хлебников — имажинист» = Chlebnikov’s Imaginist Poem // Russian Literature. IX–I, January 1981.

В основной своей части — а ею и теперь остался анализ поэмы «Поэт» (она же «Карнавал», «Зеленые святки» и др.) — работа представляет собой построчный подробный комментарий и разбор, медленное чтение поэмы. Это один из первых образцов такого анализа крупных вещей Хлебникова (ему предшествовала неизданная диссертация Хенрика Барана о «Детях Выдры» 1976 года). Важность подобного подхода трудно переоценить: Хлебников относится как раз к тем поэтам, у которых ответ на вопрос “о чем это”, т.е. выявление хотя бы самого поверхностного тематического уровня, как правило, вовсе не прост. Если бы Хлебникова и подобных ему не было, их следовало бы выдумать в назидание самоуверенному читателю и тем более исследователю.

Существенно отметить, что в качестве метода прочтения (понимания) выбирается не столько установление реалий и толкование слов, сколько нахождение их контекстов (см. Предисловие), прежде всего у самого Хлебникова, — подход если не прямо, то все же ближайшим образом связанный, на наш взгляд, со школой Тарановского. Книга Л давно и заслуженно известна, ссылки на нее стали непременным компонентом последующих работ,3 так что простые комплименты были бы избыточны и неуместны. Поэтому в целом нужно просто констатировать выход по-русски одной из важнейших работ западного хлебниковедения 1970-х, выход книги, собравшей все, что Л написала с конца 70-х до начала 90-х годов о Хлебникове.

В остальном ограничимся некоторыми маргинальными замечаниями, тем более что книга дает повод к обсуждению множества тем, в ней затронуты самые разнообразные — и принципиальные — проблемы поэзии и поэтики Хлебникова, так что рецензент при наличии места и времени мог бы найти повод написать о чем угодно, имеющем отношение к Хлебникову и/или к поэтике. Тем более трудно “разбирать” разбор поэмы; сам жанр детального комментария потребовал бы от рецензента “метатекста” едва ли не соизмеримой длины (если, конечно, речь не шла бы о перечне грубых ошибок, что в данном случае неприменимо). Далее стихи цитируются со ссылкой на страницы рецензируемой книги, а не на издания Хлебникова.

Нужно оговорить, что в разных главах, особенно новых, специально разбираются еще несколько тестов, кроме «Поэта». Помимо краткого анализа семи пьес, который сближает с основной частью книги фольклорный подход, это, во-первых, «Немь лукает луком немным» (с. 64–74).4 В анализе этого стихотворения возникает (с. 70) очень любопытная тема соответствия уровней стихотворения: ключевым словом текста оказывается его первое слово, а оно, в свою очередь, определяется своей первой фонемой (или буквой). К параллелям из поэзии символистов, может быть, нужно добавить «Ярче золота вспыхнули дни» Гумилева. Во-вторых, это “имажинистское” стихотворение «Москвы колымага» (с. 118–127), интерпретируемое в связи с эпизодом, известным из «Романа без вранья» Мариенгофа. Нужно заметить, что имаго — не только передача кириллицей латинского слова ‘образ’, но и русское слово, имеющее только одно специфическое (энтомологическое) значение ‘конечная стадия индивидуального развития насекомых’, — в полемическом или даже инвективном контексте, убедительно предполагаемом Л, это слово явно может найти свою интерпретацию.

В стихах Голгофа / Мариенгофа. ‹...› / Воскресение / Есенина имя Мариенгофа связывается с Распятием, а Есенина — с Воскресением. Не следует ли учесть, что Хлебников мог воспринимать остзейскую фамилию имажиниста как еврейскую? Во всяком случае, Голгофа — чужое, изначально еврейское (арамейское) слово — ассоциируется с “чужой” фамилией, а Воскресение — с русской (даже “более чем” русской — ср. архаичное Е- в фамилии Есенина). Конечно, мотив имаго и соположение Голгофы с Воскресением в контексте тех ритуальных мотивов, которым посвящена основная часть книги, можно рассматривать как “конспективное” воспроизведение схемы rite de passage, т.е. перехода (см. об этом термине ниже).

Закон качелей, обсуждаемый в первой главке, имеет, среди прочих, такую формулировку: “высокое становится низким, глубокое высоким” (с. 12). Помимо евангельского образца (будут последние первыми — Мф. 19:30, 20:16, Мр. 10:31, Лк. 13:30) и на его фоне интересно отметить асимметрию: глубокое явно “ниже” низкого; речь идет не о перевороте, взаимном обмене знаками,5 а о некоем “круговороте” (кажется, на языке самого Хлебникова можно сказать, что евангельский пример построен на числе 2, а его собственный — на числе 36), а также возможный лингвистический подтекст, знаменитый пример энантиосемии — лат. altus ‘глубокий’ и ‘высокий’ (так “глубокое становится высоким”). Очень изысканное построение о пляске коромысла (одновременно “древа водоносного” и стрекозы), собственно центральная тема первых двух главок, в одном случае не очень удачно сформулировано: согнулося с плеча это не “опускание коромысла” (в оригинале менее определенное “ныряние”, dipping movement), а нормальное его положение.

На с. 14 приводится цитата из «Слова о полку» — не понимаю, почему не в подлиннике, а в переводе, причем заведомо позднейшем (Д.С. Лихачева) и, кажется, расходящемся с пониманием Хлебникова: у него рядом с деревом чисел упомянута мышь, что, помимо прочих ассоциаций (например, индийской притчи о мышах, грызущих дерево — в русской традиции: «Варлаам и Иоасаф», «Исповедь» Толстого, Лесков и др.), заставляет предполагать чтение „растекался мысию по древу“.

Слова особенно сильны, когда они имеют два смысла ‹...› и через слюду обыденного смысла просвечивает второй смысл. Слова сравниваются со слюдою“ (c. 15–16), — как видно из цитаты, не сами слова, а их узуальный смысл.

Узнать, что будет Я, когда делимое его единица (с. 15) не означает, что „поэт уподобляет себя числу 1“ (с. 19), как это имеет место в соседнем примере корень взяв из нет себя, (т.е. из –1), здесь он уподоблен всей (любой) дроби с единицей в числителе, т.е., как справедливо сказано далее, „то что в мире его „Я“ соответствует дробям (1/2, 1/3, 1/4…)“.

Свидетельство Д. Петровского о том, что Хлебников хотел принести на Марсово поле чучело Керенского и высечь у могил „павши[х] в феврале с его именем на устах“ (с. 25).7 Любопытно, чей это анахронизм: самого поэта или мемуариста? Кто же в феврале(!) 1917 года, особенно из тех, кто участвовал в уличных боях, мог „пасть с именем Керенского“?! Л “ретроспективно” связывает этот замысел с ритуальными чучелами в русских весенних праздниках (с. 26) — несомненно, но добавлю, что “проспективно” такие чучела отлично прижились в советских демонстрациях. Особого внимания заслуживает список календарных обрядов, приведенный на с. 24–25; кажется, это не „перечень праздников разных культур“ (с. 24), а список греческих и римских праздников, к которым в начале добавлен один германский и один славянский: Вальпургиева ночь и Купала.

Самовитое слово осмысляется как сложение само- и витьизвитию словес?), я, признаться, всегда воспринимал это как суффикс, а не корень, может быть, тут каламбур на лат. vita?

Любопытен вопрос о границах неологизмов: Л относит к неологизмам слово гордей (с. 53) от гордый, так же поступает Н.Н. Перцова, но производит его (справедливо) от глагола гордиться,8 однако это слово есть у Даля. Должны ли мы для понимания его функции знать или предполагать, знал ли об этом Хлебников? „Хлебников почти никогда не представлял поэзию искусством также и графическим“ (с. 62) — а как же совместный с Крученых манифест «Буква как таковая»?9 На с. 208 в почему-то названо “глухим”, [v] — звонкая фонема в паре с глухим [f].

И обувь разума разую / И укажу на пальцы пота — последнее словосочетание трактуется как “потная (=щедрая) рука” (с. 86), однако рядом с обувь разую скорее речь идет о пальцах ног.

Отметим некоторые хлебниковские контексты и подтексты других поэтов (рискуя, разумеется, в этой чужой области повторить уже известное). Сладкий ‹...› загробный мир Магомета (с. 39) подробнее описан в «Ка». В примерах слов на Т и на Д (с. 37—38), кажется, недостает Это шествуют Творяне, / Заменивши Д на Т. Любопытно совпадение слов звездный ужас (с. 30) с названием стихотворения Гумилева (чуть ли не того же года?). Высокой раною болея (с. 41), кажется, контаминирует пушкинские строки „высокой страсти не имея“ («Онегин») и „страдая раной, Карл явился“ («Полтава»). Пушкинские ассоциации есть и у последней даты «Поэта» — 19 октября (с. 134), на этом фоне, видимо, с Пушкиным можно связать и русалку в этой поэме. В таком случае и стихи 420–421 На Богоматерь указал: / „Вы сестры. В этом нет сомненья“ могут отражать пушкинское игривое послание: „Ты богоматерь, нет сомненья“ (1826).

Особенно любопытный пример находим рядом в словах русалки: И раки кушают меня, / Клешнею черной обнимая? (ст. 396–397) — это перифраз лермонтовского «Пророка»: „И звезды слушают меня, / Лучами радостно играя“ в сочетании с «Утопленником» Пушкина, где раки выступают как знак смерти: „И в распухнувшее тело / Раки черные впились“ (ср. и название «Поэт» у Пушкина и у Лермонтова). Сопоставляемые Л с этими строками (с. 186) слова из «Детей выдры»: поймав ‹...› Клешнею нежные умы, в свою очередь, отражают пушкинский „нежный ум“.

Любопытный пассаж в «О современной поэзии»: Эта борьба миров, борьба двух властей (с. 47); здесь первое словосочетание имеет литературное происхождение (роман Уэллса), второе — политическое или историческое (ср.: Вся власть уравнениям через вычисление — с. 15). Ниже брачное время языка, месяц женихающихся слов напоминает (видимо, чисто типологически) юношеские стихи Мандельштама „И дышит таинственность брака / В простом сочетании слов“, которых Хлебников знать не мог (но в поздних стихах Мандельштама слово “двоевластие” появляется рядом с брачной темой, а здесь влияние Хлебникова вполне возможно). Мирооси данник звездный (с. 51) ретроспективно можно связать с Вяч. Ивановым, а проспективно — опять-таки с Мандельштамом. Интерпретация слова словесо в этом тексте интересна, но оно ведь может оказаться и не существительным, синтаксис (я учусь словесо) указывает, скорее, на функцию наречия. Почерк моей пыли ‹...› На строгих стеклах рока (с. 57 и 176) из «Зангези», кажется, тоже имеет мандельштамовский подтекст (и, кажется, уже отмеченный?) „На стекла вечности уже легло…“, Звездой очарованный к булавке прикованный в «Поэте» (ст. 265, см. с. 203 и 174), соседство булавки и звезды может отражать мандельштамовское „Я вздрагиваю от холода“.

Интерпретация поэмы требует нескольких замечаний. Остается очень спорной вся стиховедческая терминология и описание структуры стиха. Поверить в то, что посреди стиха ямб переходит в хорей (ст. 54 И своего я потоки, с. 151) или в амфибрахий (ст. 286 И теперь он не спал, не грезил и нé жил, с. 177), мне мешает все, чему меня учили о русском стихе. Первый стих напоминает тактовик, второй — дольник. Но вроде бы остальная часть написана классическими размерами, хотя и разными. Еще пример: У ног его рыдала русалка она / Неясным желаньем полна (ст. 300–301). „Первая строка начинается двумя стопами ямба (у ног его ‹...›), но стоит возникнуть русалке, делается амфибрахической (рыдала русалка. Она ‹...›)“. Почему именно здесь делится стих? Следующее слово рыдала ничуть не противоречило бы ямбической трактовке. Справедливое сопоставление с «Русалкой» Лермонтова — не только текстуальное (Неясным желаньем полна ~ „Полна непонятной тоской“), но и метрическое — должно было бы заставить усомниться в такой трактовке: лермонтовское стихотворение написано трехсложником с вариациями анакруз; конечно, буквально к хлебниковскому стиху это не применимо, но нужно искать такое объяснение, которое не разбивало бы целостность строки. Однако для Хлебникова и такое может оказаться возможным, если допустить здесь сознательный эксперимент.

Особо нужно оговорить такой спорный (в обычном случае) аспект, как нумерология поэмы. В ней 457 строк, а первоначально было 365, — причем для поэмы о календарном обряде число дней в году явно релевантно, что прямо обозначено в тексте (см. с. 134), где и стоит дата 19 октября 1919 г.. Это редкий случай заведомо осознанной и демонстративной нумерологии (и тут, как во многих случаях, исследование футуризма — это кладовая примеров для общей поэтики). Разница между числом строк в двух вариантах: 92 — это число дней в трехмесячном цикле март — апрель — май, или май — июнь — июль, или август — сентябрь — октябрь, или октябрь — ноябрь — декабрь (2 месяца по 31 день и 1–30 дней, таких сочетаний всего 4, вернее, две пары, в каждой из которых один месяц повторяется). Иначе говоря, 457 строк (= дней) это 5 сезонов, причем расчеты такого рода вполне вероятны для Хлебникова.

Общая фольклорная или этнографическая интерпретация поэмы во многом убедительна, и главное — подробный анализ действительно проясняет сюжет. Отмечу некоторые несогласия. Жаль было увидеть ссылки на безграмотную книгу Велецкой (с. 146, 210, 222). В стихе И все порука от порока речь идет о нравственности (русалки ли или дочки мельника), конечно, намека на “круговую поруку” (c. 180) тут нет. Бя в детском языке означает не безразличие (с. 219, сноска 57), а осуждение. Цаца отнюдь не значит “что угодно” (с. 155). Таким он стоял ‹...› / Певец (голубой темноты строгий кут / морскою волной обвивал его шею измятый лоскут), комментарий: „я считаю кут “ сокращением от ‘лоскута’“ (c. 174). Кут вполне может сохранять свое обычное значение — ‘угол’, и вся фраза описывает поэта в синем плаще как кусок, “угол” голубой темноты. В книге несколько раз возникают комментарии к слову морок или морока (с. 56, 180, 187). Стихи Лишь в омуте блеснет морока, / И сновидением обмана / Из волн речных выходит панна имеют очень соблазнительный комментарий: „Слово морока (строка 328) означает фосфоресцирующую полосу на воде“ (с. 180), к сожалению, однако, я не смог найти такого значения в словарях (во всяком случае, у Даля и в «Словаре русских народных говоров») С другой стороны, морок как видение, обман (ср. мара и укр. хмара ‘туча’ — любимое слово фольклористов мифологической школы) должно было быть известно Хлебникову — среди прочего — из употребления у Сахарова — книги, заведомо известной ему (от Якобсона).10 В ст. 398 чертой ночной мороки Л трактует как ‘мрак’, хотя черта как раз могла бы работать на идею ‘полосы’. Некоторое сомнение вызывают у меня места, связанные с „нечеловеческими персонажами“ праздничной процессии (с. 156 и след.), с таким же успехом это могут быть не русалки или мавки и не медведь, а ряженые. Во всяком случае, русалки (лесные), насколько я знаю, никогда не назывались сестрами лешего, а воин в шкуре волка (с. 160) — не обязательно волк оборотень (у волка как раз не может одновременно быть шкура и медь и щит). В целом эта сторона кажется мне преувеличенной. С этой переоценкой нечисти может быть связана и излишняя доверчивость по отношению к гипотетическим славянским божествам. Хлебников употреблял имена Леля и Лады всерьез, но комментарий Л „русская богиня любви“ (с. 171) заставляет опасаться, что она и в самом деле допускает существование такого персонажа.11

Наконец, общий “карнавальный” сюжет стал поводом для невольного эксперимента. Дело в том, что сам подход и характеристика карнавала, особенно по отношению к ст. 63–75 и, далее, и сам термин карнавал кажутся уже не вполне адекватными, и то, что описывается в поэме, и то, что характеризует Л, — это, скорее, ритуал в широком смысле слова. Среди календарных обрядов (а их наличие убедительно показано Л) с карнавалом может быть ближе сопоставлена масленица, в остальных этот элемент слабее, и в русальских или купальских обрядах его уже трудно обнаружить. Да и вообще карнавал — явление городской культуры, сравнительно позднее, и критика Бахтина с этой исторической и этнографической точки зрения началась уже давно12 и активно продолжается.13 Однако весь этот антибахтинский и антикарнавальный текст (и куда более пространный) я придумал и набросал до того, как вспомнил, что термин карнавал — не привнесен исследователем, что это не интерпретация, а одно из авторских названий поэмы, более того — заданная ему тема (заданная в качестве теста лечившим его психиатром). Вот тогда картина оказалась диаметрально противоположной. Теперь возникает вопрос: как получилось, что представления Хлебникова о карнавале так близко к бахтинской концепции? Отвечать на этот вопрос я не возьмусь, но это — один из самых интересных выводов и новых вопросов, которые можно найти в прекрасной книге Л.

В заключение — о той стороне книги, которая зависела не от автора.

Перевод (А.Ю. Кокотова) на нынешнем фоне может считаться просто хорошим, но только на нынешнем фоне. Огрехов немало, я попробую отметить наиболее частотные или значимые (я понимаю, что “лучшее враг хорошего”, понимаю опасность “перфекционизма” — но всегда обидно видеть, что до хорошей работы оставалось не так уж много) . Вот бросившиеся в глаза примеры.

Я, разумеется, надеюсь, что „произведение ‹...› может оказаться фрагментом более длинноногого“ (с. 5) — это опечатка (хотя, по естественной ассоциации с Маяковским, все может быть). То же относится к словам “Песня песней” (с. 172). Если уж песня, то от нее родит. пад. множ. числа будет песен. Следующие примеры — неудачный выбор эквивалентов: works — это не работы (с. 5, 15, 98 и др.),14 а произведения, сочинения (работы можно сказать о художниках, но не о поэтах). Ambiguity, ambiguous на современном языковом фоне не очень хорошо передавать словом неоднозначность (с. 10), а когда это же слово применяется к русалкам (с. 21), то неясно, вина здесь переводчика или автора. Что в них такого неоднозначного? Еще хуже, на том же фоне, судьбоносный (с. 116) вместо рокового (fatefull). Elliptical lines не значит “загадочные строки” (с. 18), а primordial word не значит “слово праязыка” (с. 153) — нет, нечто более древнее. Solemn это ‘торжественный’ или ‘высокий’, зачем изобретать неуклюжее и безвкусное “высокоштильная” (с. 161)? “Фрагменты с упоминанием исторических лиц” (с. 6) на самом деле: “касающиеся исторических лиц” — они могут и не быть прямо “упомянуты”.

Ошибки, связанные с незнанием реалий, текстов или терминов: morality plays это не “нравоучительные пьесы” (с. 76), а моралите (так этот средневековый жанр именуется по-русски), glossolalia — это не “звукоподражание” (с. 76), а заумь, “говорение языками” (тут же «Чудо Теофиля» — надо «Чудо о Теофиле»15). Трогательно выглядит искажение пушкинского текста („с пармазаном макарони“) в знаменитом пассаже Мандельштама о Хлебникове. Мандельштам, не сохранил пушкинского написания “пармазан”, но “макарони”, конечно, написал через и, в оригинале эти слова даны в латинской транскрипции, и переводчик доверчиво написал “макароны”. Слова ‘идиолексический’ не существует, имеется в виду ‘идиолектный’ (а как бы переводчик образовал прилагательное от простого диалекта?). Обряды Семика называются не семиковыми (с. 223), а семицкими. Серьезная ошибка, полностью исказившая смысл: signifiant и signifiі это не “обозначаемое” и “обозначенное” (обозначали, обозначали и, наконец, обозначили), а — как знал в 60-е годы каждый студент — “означающее” и “означаемое”. Из той же структуралистской терминологии: слово медиатор давно усвоено русским языком и стоит ли заменять его “посредником” (с. 194). Наоборот, в контексте карнавала и ритуала опасно употреблять слово переход, которое может показаться термином: „Постоянное чередование стихотворных размеров отражает тематическое содержание поэмы, связанное с явлениями перехода“ (с. 138) — на самом деле: „Постоянная смена метров создает ощущение переменчивости и неустойчивости (или: изменения и переходности — change and transition), соответствующее тематическому содержанию поэмы“. И тут, по ассоциации с “переходом”, не могу не упомянуть поразившее меня примечание (на с. 24) о том, что цитата из Тэрнера дается по переводу В.А. Бейлиса. Фамилия, конечно, уместная в книге о Хлебникове, но, при всем уважении к Бейлису, должен сказать, что его перевод откровенно чудовищен, в значительной мере это вообще не перевод, а английский текст, переписанный кириллицей!

Систематически на место “метра” подставляется “ритм”, см. с. 151, и особенно — слово полиритмический на с. 137.16 Чему же оно может быть противопоставлено? Монометрических стихов много, но разве бывают стихи, написанные в одном ритме? Сходная ошибка в словах: „отрывок этот напоминает поэзию Маяковского ‹...› рядом лозунговых императивов“ (с. 148) — не поэзию, а стих (verse), и не рядом императивов, а увещевательной или призывной (exhortative) интонацией, а то риторическое обращение Род человечества тоже оказывается “императивом”. Кстати, в ссылках на текст поэмы указывается „строка 1, 2 и т.д.“ — привычнее было бы “стих 1” (и даже “ст. 1”).

„Текст ежедневной молитвы о хлебе насущном“ (с. 121) вызывает серьезные подозрения. За отсутствием оригинала этой части могу только предположить, что ежедневный относилось не к молитве (в каком смысле «Отче Наш» можно назвать “ежедневной молитвой”?), а к хлебу, поскольку это слово (daily) в английском тексте молитвы соответствует русскому (старославянскому) насущный.

Непонятый оригинал: „Поиск[и] единства вел[и] его ‹...› к архаическим общественным устройствам“ — нет: „к архаическим обществам“, т.е. к Древнему Египту или Греции, а не к рабству или системе полисов. „Ремизов более всех способствовал литературному возрождению русской народной культуры“ (с. 97) — нет: „Ремизов был наиболее последователен….“ или „зашел дальше всех прочих в деле возрождения русской народной культуры в литературе“ (т.е., попросту говоря, в фольклорных стилизациях в собственном творчестве).17 To rack one’s brain значит ‘ломать голову (над чем-то)’, а в переводе ошибочно выбрано буквальное значение глагола to rack — ‘вздергивать на дыбу’. “Умудренная” или “элитарная городская жизнь” (highbrow city life) превратилась в „городских высоколобых“.

Комично звучит уже первое предложение первой главы: „Всю свою жизнь Хлебников был занят упорядочением мироздания“ (с. 9). Search for a world order — это, конечно, ‘поиски порядка в мироздании’, что совсем не одно и то же. „Также числам присущи явные религиозные коннотации, в плане всесильности“ (с. 14), в оригинале (в буквальном, неуклюжем переводе) „сила, мощь, заключенная в числах, сравнима с силой религии“. „В рамках той же театральной традиции ‹...› трудился ‹...› Евреинов“ (с. 76), да нет — просто работал. Не понимаю, что значит „устаревшие этимологические связи“? Устаревшие (научные) этимологии, замененные более новыми, или же древние этимологические связи между словами? „Важный факт, ‹...› Хлебников интересовался…“ (с. 97), в оригинале — “Significantly”, чему соответствует обычное филологическое клише: “Характерно, что…”. „Пьеса ‹...› исполнена элементами народного театра“ (с. 110) вызывает серьезное недоумение: как же они ее исполняли — если не знать, что в оригинале imbued — ‘насыщена’. Abode — ‘пристанище, место обитания’ превратилось в “жилище” (с. 178) — какое “жилище” может быть у русалки?! Наконец, сказать о русалке „ни рыба, ни мясо“ (вот он секрет ее “неоднозначности”!) — это, конечно, смелый шаг. У Ремизова в одной из только что упоминавшихся стилизаций («Брунцвик») герой во время голода думает, не съесть ли ему русалку, а помощник объясняет ему: „Русалку только… можно, а есть нельзя“. Кстати (и это мнение автора), в переводе не обязательно было столько раз повторять слова “водяная нимфа”, которыми по-английски, за неимением лучшего, переводилась русалка.

Простая небрежность: „Текст приобретает характер тайнописи, организованный…“ (с. 6), „акростих или анаграмма придают тому (вместо ему = стихотворению) несколько направлений“ (с. 52), „Горе вечно не везет“ (с. 88) — разумеется, “Горю”, „поэт просто приклонил голову к стене“ (с. 178) — опечатка? может быть прислонил? Во всяком случае, приклонить голову плохо, потому что кажется опечаткой из преклонить. Совсем странно звучит отсебятина: в оригинале речь идет о семи ударных о, переводчик же добавляет „шесть ‹...› или семь, если читать мертвых, как мьортвых“ (с. 167). Симпатичная транскрипция! Интересно, предполагает ли он у Хлебникова церковнославянское мертвых с [е], или думает, что если написать мёртвых, то не получится о?

Эти огрехи, может быть, не так уж многочисленны и значительны, но без них книга читалась бы лучше. Еще одна переводческая ошибка — это, как уже говорилось, обратный английский перевод названия на контртитуле.

Очень мешает (по крайней мере, рецензенту) отсутствие указателей: именного, предметного и особенно произведений Хлебникова.




      Примечания

1 Во всяком случае Л (в письме ко мне) сняла с себя всякую ответственность за английский вариант названия: „совсем несуразное английское название и без моего ведома («Universe in Word»). Я требовала, чтобы вырезали эту заумь немедленно. Ответили, что им кажется вполне понятным такое название (sancta simpliсitas!), но обещали вырезать“.
2 Симпатичная опечатка вкралась в оглавление — „Два в додном“.
3 См. хотя бы:  Х. Баран.  Поэтика русской литературы начала XX века. М., 1993;  В.П. Григорьев.  Грамматика идиостиля. М., 1983;  Он же.  Словотворчесто и смежные проблемы языка поэта. М., 1986. Мир Велимира Хлебникова. Статьи и исследования 1911–1998. М., 2000.
4 К славяно-германской теме, обсуждаемой в связи с ним, см. теперь статью:  Х. Баран.  К проблеме идеологии Хлебникова // Россия/Russia, [т.] 3 [11], 1999. С. 261–279.
электронная версия указанной работы на www.ka2.ru

5 На такой симметрии построены рассуждения Хлебникова о роли числа 11 (с. 22). Интересно, сыграло ли здесь какую-нибудь роль провербиальное транспортное средство “11 номер” и было ли это выражение в ходу в 1910-е годы.
6 См. с. 38. Число 3 здесь, кажется, осмысляется по Гегелю.
7 То же в воспоминаниях А. Крученых — см.: Мир Велимира Хлебникова. М., 2000. С. 138. Память теперь многое разворачивает: Из литературного наследия Крученых / Сост. Н. Гурьяновой. Berkeley, 1999. Р. 112.
8  Н.Н. Перцова.  Словарь неологизмов Велимира Хлебникова / Wiener Slawistisher Almanach. Sonderbd. 40. Wien, 1995. С. 136 (иначе — В.П. Григорьев. Словотворчество… С. 129). И Перцова (с. 90), и Л (с. 53 со ссылкой на Вроона) одинаково объясняют действительный неологизм бедогуры от беда по модели балагур. Можно было бы добавить потенциальное слово *бедокур от глагола бедокурить.
9 См.:  G. Janecek.  Kručenyh and Chlebnikov Co-authoring a Manifesto// Russian Literature, vol. VIII, 1980. P. 483–498.
10 Скорее всего, он мог ассоциировать с ним и словоупотребление Блока (об этих двух контекстах ср.:  Г.А. Левинтон.  Заметки о фольклоризме Блока // Миф. Фольклор. Литература. Л., 1977. С. 172–175).
11 Потебня где-то сказал, что Леля пошлость XVIII века навязала даже Пушкину, а о Ладе прекрасно отозвался Г. Иванов: „Достаточно раз произнести „Лада“, чтобы потянулись за ней все лели и гусли-самогуды. Народный эпос вообще дохлое место, а русский в особенности. Для меня «Слово о полку Игореве» наверняка подделка, именно потому что хороша“ (Письмо к В.Ф. Маркову № 2 от 29.12.1955 // Georgij Ivanov / Irina Odoevceva. Briefe ab Vladimir Markov. Hrsg. v. Hans Rothe, Köln et al, 1994. S. 6).
12 Ср. о позиции В.Б. Шкловского и В.М. Жирмунского: Переписка Б.М. Эйхенбаума и В.М. Жирмунского // Тыняновский сборник. Третьи Тыняновские чтения. Рига, 1988. C. 321.
13 Например, кругом А.Я. Гуревича. Из последних работ см., например:  М.Ю. Реутин.  Народная культура Германии. М., 1996.
14 „в других работах Хлебникова, например „звездный язык“ в его «Досках судьбы»“ (с. 6) — на самом деле „например, в его ‘звездном языке’ или ‘Досках судьбы’“.
15 В переводе Блока «Действо о Теофиле».
16 А на с. 139 полиметрика вместо правильного полиметрия.
17 „Remizov, after all, had pursued the revival of Russian folk culture in literature farther than anyone else“.



Напечатано в: Новая русская книга, № 4–5 (5–6). 2000, с. 71–75.
Воспроизведено по: www.guelman.ru/slava/nrk/nrk5/29.html

Изображение заимствовано:
Keith Tyson (b. 1969 in Ulverston in Lancashire, UK; christened Keith Thomas Bower. Based in London).
Everything is connected with everything. 2007.
Part of  «Large field array» Exposition at De Pont Museum of Contemporary Art in Tilburg, Holland.
http://www.flickr.com/photos/geertb/526890339/

     персональная страница содержание раздела на Главную