Григорий Амелин, Валентина Мордерер

Jacques Lipchitz. Bio: American, b. Druskieniki, Lithuania, 1891–1973. Bather. 1915/cast 1950s. Bronze. 85.7×19.6×14.6 cm., incl. base h: 6.2 cm. Hirshhorn Museum and Sculpture Garden.


Одинокий лицедей

Сергею  Мазуру


Le canon sur lequel je dois m’abattre à travers la mêlée des arbres et de l’air léger!

Arthur Rimbaud1

Время!
Хоть ты, хромой богомаз,
лик намалюй мой
в божницу уродца века!
Я одинок, как последний глаз
у идущего к слепым человека!

Владимир Маяковский

Наш своекорыстный интерес — об одном “пушкинском” тексте Хлебникова, — но его пушкинский исток так смутен и далек, что пока приходится осторожно взять его в кавычки. Вот этот текст целиком:


И пока над Царским Селом
Лилось пенье и слезы Ахматовой,
Я, моток волшебницы разматывая,
Как сонный труп влачился по пустыне,
Где умирала невозможность,
Усталый лицедей,
Шагая на пролом.
А между тем курчавое чело
Подземного быка в пещерах темных
Кроваво чавкало и кушало людей
В дыму угроз нескромных.
И волей месяца окутан,
Как в сонный плащ вечерний странник
Во сне над пропастями прыгал
И шел с утеса на утес.
Слепой я шел, пока
Меня свободы ветер двигал
И бил косым дождем.
И бычью голову я снял с могучих мяс и кости
И у стены поставил.
Как воин истины я ею потрясал над миром:
Смотрите, вот она!
Вот то курчавое чело, которому пылали раньше толпы!
И с ужасом
Я понял, что я никем не видим,
Что нужно сеять очи,
Что должен сеятель очей идти!

Конец 1921 – начало 1922 (III, 307)

Герой лабиринта, вопреки Ницше, не свою Ариадну ищет, а истину. Пушкинские темы и образы пронизывают текст. Но сведение их воедино не получается. Остается непонятным, почему Пушкин появляется в новой поэтической версии мифа о Минотавре. И если подземный бык с курчавым челом — Пушкин, то с чем связано такое чудовищное превращение? Что это за поединок и почему победа равна поражению? И почему, в конце концов, после своей блистательной виктории герой остается никем невидимым?

Плач над Царским Селом новой Ярославны — по мужу. Убитый Гумилев заговорит устами нового героя. Но сначала о Гумилеве живом, который писал в одном из “жемчужных” стихотворений — «Рыцарь с цепью» (1908):


Слышу гул и завыванье призывающих рогов,
И я снова конквистадор, покоритель городов.
Словно раб, я был закован, жил, униженный, в плену,
И забыл, неблагодарный, про могучую весну.
А она пришла, ступая над рубинами цветов,
И, ревнивая, разбила сталь мучительных оков.
Я опять иду по скалам, пью студеные струи;
Под дыханьем океана раны зажили мои.
Но вступая, обновленный, в неизвестную страну,
Ничего я не забуду, ничего не прокляну.
И, чтоб помнить каждый подвиг — и возвышенность, и степь, —
Я к серебряному шлему прикую стальную цепь.2

Хлебников, восторженно приветствуя Февральскую революцию, уже окликал это стихотворение Гумилева. Переделывал его он в конце 1921 – начале 1922 года (время создания «Одинокого лицедея»), когда опьянение ветром свободы прошло и песня о древнем походе Игоря обернулась “девой Обидой” и плачем жен от Путивля до Царского Села:


Свобода приходит нагая,
Бросая на сердце цветы,
И мы, с нею в ногу шагая,
Беседуем с небом на “ты”.
Мы, воины, строго ударим
Рукой по суровым щитам:
Да будет народ государем,
Всегда, навсегда, здесь и там!
Пусть девы споют у оконца,
Меж песен о древнем походе,
О верноподданном Солнце —
Самодержавном народе.

(II, 253)

Победоносное шествие самодержавного народа, чувство сопричастности и общей свободы сменяется в «Лицедее» рукопашным одиночеством, ужасом и безнадежностью поединка. „И я упаду побежденный своею победой...“, — мог бы повторить Хлебников вслед за Галичем.

Мин у Хлебникова всегда связан с воспо-мин-анием, по-мин-овением: Но и память — великий Мин... (IV, 119).3 Взрывное имя ‘Мин’ — имя Г.А. Мина (1855–1906), генерал-майора, подавившего московское восстание 1905 года артиллерийским огнем и впоследствии убитого эсерами. В «Декабре» Андрея Белого:


Улица... Бледные блесни...
Оторопь... Задержь... Замин...
Тресни и дребездень Пресни...
Гулы орудия... —
— Мин!4

Но почему память получает такое кровавое имя, а Пушкин превращается в каннибалистического монстра, чью голову нужно отрубить и выставить на всеобщее осмеяние?

Живой Пушкин — высочайшая нота поэзии, недосягаемый идеал, выстрел полдневной пушки Петропавловской крепости. „Он любовь, идеальная мера, открытая вновь, разум внезапный и безупречный, он вечность, круговорот роковой неповторимых свойств. Все наши силы, все наши порывы устремлены к нему, вся наша страсть и весь наш пыл обращены к нему, к тому, кто нам посвятил свою бесконечную жизнь...“ [Il est l’amour, mesure parfaite et réinventée, raison merveilleuse et imprévue, et l’éternité: machine aimée des qualités fatales. Nous avons tous eu l’épouvante de sa concession et de la nôtre: ô jouissance de notre santé, élan de nos facultés, affection égoiste et passion pour lui, lui qui nous aime pour sa vie infinie...], — так писал Рембо в стихотворении «Гений» о всяком истинном поэтическом гении и так, мы уверены, думал Хлебников о Пушкине.5

Но Пушкин из живого поэта превращен чернью в чугунного болвана, мертвого идола на Тверской.6 Он убит, уверен Хлебников, не Дантесом, а кумиротворящим и глухим потомством:


Умолкнул Пушкин.
О нем лишь в гробе говорят.
Что ж! эти пушки
Целуют новых песен ряд.
Насестом птице быть привыкший!
И лбом нахмуренным поникший!
Его свинцовые плащи
Вино плохое пулеметам?
Из трупов, трав и крови щи
Несем к губам, схватив полетом.

‹...›
В напиток я солому окунул,
Лед смерти родича втянул.
7

Поникший и умолкнувший, засиженный птицами памятник — какой-то страшный некрофильский талисман. Спасти он никого уже не может, и его именем освящают смерть других поэтов. Хлебников вкушает из чаши смерти своего поэтического сородича и отправляется в поход за его освобождением.

26 октября 1915 года в альбомной записи Хлебников делает существеннейшее пояснение к «Одинокому лицедею»:


      Будетлянин — это Пушкин в освещении мировой войны, в плаще нового столетия, учащий праву столетия смеяться над Пушкиным 19 века. Бросал Пушкина “с парохода современности” Пушкин же, но за маской нового столетия. И защищал мертвого Пушкина в 1913 году Дантес, убивший Пушкина в 18ХХ году. «Руслан и Людмила» была названа „мужиком в лаптях, пришедшим в собрание дворян“. Убийца живого Пушкина, обагривший его кровью зимний снег, лицемерно оделся маской защиты его (трупа) славы, чтобы повторить отвлеченный выстрел по всходу табуна молодых Пушкиных нового столетия.8

Пожалуй, нигде Хлебников так откровенно не называл футуристов пушкинианцами. Двадцатый век, познавший мировые катаклизмы, пришел перед лицом такого воина истины, как Пушкин, к своему историческому самоотрицанию. Здесь важно то, что Пушкин века предшествующего осмеивается и отрицается самим же Пушкиным. К тому же, смерть великого поэта — не единоличное злодейство какого-то там Дантеса, а погребальная слава целого столетия. Пушкин заплатил не только собственной смертью, но и посмертной славой, и как Спаситель, повешенный на кресте, был распят на собственном образе. Мережковский говорил о „смерти Пушкина в русской литературе“. Его духовное истребление не равно физической смерти, поэтому Хлебников и говорит о 18ХХ гг. Вековой подлог личности классика — условие торжества бессмертной пошлости новых Дантесов над Поэзией.

Но почему будетлянин — это Пушкин в освещении мировой войны? Не в освящении и воспевании, а освещении? Война, зарифмовавшая Пушкина и пушки, означала превращение „веселого имени“ в мрачное орудие смерти — пушки, что спрятаны в Пушкине (V, 532). Во время войны пушкинский канон начинает говорить языком братоубийственного символа веры:


„Верую!“ — пели пушки и площади...

Пушкин — ушкуйник, крылышкующий кузнечик, поглощающий “червячков письма”, — съеден Зинзивером. Пасть Минотавра — всепожирающее пушечное жерло, давно пожравшее истинного Пушкина и требующее себе пушечного мяса и бесконечных жертв (‹...› Курчавое чело / Подземного быка в пещерах темных / Кроваво чавкало и кушало людей ‹...›). Здесь физиология граничит с космологией. Хтоническое чудовище, хранящее пушкинские черты, — его ложный образ. Задача хлебниковского одинокого лицедея — разоблачение этого ложного и кровавого образа. Отсюда — необходимость схватки.

В «Ка 2» перед памятником Пушкина Хлебников вспоминает о своем юношеском и неисполненном намерении проиграть в современности один греческий сюжет. В те дни я тщетно искал Ариадну и Миноса, собираясь проиграть в XX столетии один рассказ греков. Это были последние дни моей юности, трепетавшей крылами, чтобы отлететь, вспорхнуть (V, 128–129). Античный миф остался невостребованным. Приблизительно тогда же, в конце 1916 года, поэт возвращается к своему “театральному” замыслу. В отрывке «Закон множеств царил...», описывая свое одиночество и дантовские блуждания в огромном городе, Хлебников восклицает: Хорошо! — подумал я, — теперь я одинокий игрок, а остальные — весь большой ночный город, пылающий огнями, — зрители. Но будет время, когда я буду единственным зрителем, а вы — лицедеями.9 Ведомый ариадновой нитью Музы, он вступит в бой в страшном лабиринте войны с государством-Минотавром, но так и останется единственным лицедеем, победа которого — невидима для окружающих. Пушкинский эпилог стихотворения — приход пустынного сеятеля свободы, свободы нового зрения,10 долженствующего вернуть дар отделять зерна от плевел, истину от лжи.




      Примечания

1 Пушка, на которую я должен упасть — сквозь рукопашную схватку деревьев и проворного воздуха (А. Рембо).
2  Николай Гумилев. Стихотворения и поэмы. Л., 1988, с. 132–133.
3 Но и память — великий Мин, и вы, глубокие минровы. Вы когда-то теснились в моем сознании, походя на мятежников, ворвавшихся на площадь: вы опрокинули игравшую в чет и нечет стражу и просили бессмертия у моих чернил и моего дара. Я вам отказал. Теперь сколько вас, образов прошлого, явится на мой призыв? (IV, 119).
4  Андрей Белый. Стихотворения и поэмы. М.–Л., 1966, с. 537.
5  A. Rimbaud. Œuvres. M., 1988, p. 290–291 (пер. Н. Стрижевской).
6 „В общем, — писала Цветаева в статье «Поэт о критике», — для такого читателя Пушкин нечто вроде постянного юбиляра, только и делавшего, что умиравшего (дуэль, смерть, последние слова царю, прощание с женой, пр.). Такому читателю имя — чернь. О нем говорил и его ненавидел Пушкин, произнося “Поэт и чернь”. Чернь, мрак, темные силы, подтачиватели тронов несравненно ценнейших царских. Такой читатель — враг, и грех его — хула на Духа Свята. В чем же этот грех? Грех не в темноте, а в нежелании света, не в непонимании, а в сопротивлении пониманию, в намеренной слепости и в злостной предвзятости. В злой воле к добру“ (I, 235). И еще, из цветаевского же эссе «Поэт и время»: „“Долой Пушкина” есть ответный крик сына на крик отца “Долой Маяковского” — сына, орущего не столько против Пушкина, сколько против отца. ‹...› Крик не против Пушкина, а против его памятника“ (I, 368).
7  Велимир Хлебников. Неизданные произведения. М., 1940, с. 262.
8 Цит. по:  Бенедикт Лившиц. Полутораглазый стрелец. Л., 1989, с. 643.
электронная версия указанной работы на www.ka2.ru

9  Велимир Хлебников. Неизданные произведения. М., 1940, с. 301.
10 Само выражение „сеять очи“ восходит к десятой оде «Vision» первой книги од Виктора Гюго: „Le char des Séraphins fidèles, / Semé d’yeux, brillant d’étincelles, / S’arrêta sur son triple essieu…“ (Victor Hugo. Œuvres complètes. Poésie I. Odes et ballades. Les orientales. P., 1880, p. 107)
Воспроизведено по:
http://magazines.russ.ru/novyi_mi/filos/pisma/pism_1.html

Изображение заимствовано:
Jacques Lipchitz.
Bio: American, b. Druskieniki, Lithuania, 1891–1973.
Bather. 1915/cast 1950s. Bronze. 85.7×19.6×14.6 cm., incl. base h: 6.2 cm.
Hirshhorn Museum and Sculpture Garden.
www.hirshhorn.org/visit/collection_object.asp?key=32&subkey=9614

     персональная страница В.Я. Мордерерka2.ruka2.ruсодержание разделаka2.ruka2.ruна главную страницу