Заголовок “Весна” шрифтом DS SonOf  (автор шрифта Jeffrey N. Levine, кириллица Dubina Nikolay)





П.В.Митурич. Вера Хлебникова. Б., кар., уголь. 1924
И горько стало мне, что жизнь моя прошла,
Что ради замысла я потрудился мало ...

Арсений Тарковский, 1946 г.

И лестницу мне опустила,
И вывела на белый свет,
И леность сердца мне простила,
Пусть хоть теперь, на склоне лет.

Арсений Тарковский, 1976 г.
Буквица “У”, шрифт LC Body (автор шрифта Lazy Crazy) мные девоньки, умные мальчики,
Умки-медведики себе на уме, —
Вам — изумиры, умеи, сумашчики —
Эта заведомая невразумень.

Не промахнитесь глумком свысокаменья,
Суньте за шиворот колкий смешок,
Зá нос таскайте до кровопускания,
Брейте седины до самых кишок.

Всё разрешаю, слунята-слонявики,
Нéтели-нéтушки, рчки-поючки,
Песнопоёсику для-ради навыка
Кротко позволю расхрупать очки.

Бродичка ты или велимирянище,
Девица-персик-пушок-пушкинцо,
Дважды Марину переокаянничал,
С Осипом трижды была под винцом, —

Все вы приписаны правом рождения
К храму великого бога на Вэ.
Нет, я у вас не прошу снисхождения,
Втóчери и зановья схлыновей.

Молодость ваша — подснежник Дерзанова —
Стебликом сквозь перегной-листопад
Óпаль мою корешками всю заново
Переусвоит, и как же я рад,

Как же я рад, Маликаты Малышичи,
Милые, славные, полные сил,    
Как ни мирвóлить вам, свышенье слышучи,  
Звуки, которых так долго просил!

Годы игры в гробовое молчание,
Шуткой полжизни рассыпал, заспал.
Чтó за молчанкой — смотри примечания.
Чик, и поехал курок на запал,

Хватит осечек, вперед, потаённое,
Выстрел судьи, нет и не было сна,
Перенимайте, подростки зелёные,
Прыть стариковскую: снова Весна!    

1

Вера Владимировна, скупо и сжато
Предполагаю, сурово и чётко.
Перестояло поле для жатвы,
Пусто в сусеке, а голод не тётка.

Колосья сутулые, ветер сиверко —
Нива с очень коротким терпением.
Страдное время придирки и выверки,
Чохом сгноить урожай — преступление.

Вера Владимировна, не о Париже, нет,
И даже походя не об Италии.
Сядуч-поездучи насмерть открыжены,    
Чистое небо Необиталии.

Суслик и ящерка в том же разряде,
Астрахань сроем для внятности вящей.
Вся эта бойня единого ради:
Хлеб наш насущный ныне обрящем.

Из ваших писем не будет окрошки,
А из Ван Донгена — писаной торбы.    
Мы же любители торной дорожки,
Я и товарищ верблюд одногорбый.

2

Было, да сплыло: малые дети.
В стол писанина и деток двое.
Сыты-здоровы, обуты-одеты,
Буйное в меру племя младое.

Растут и растут себе, милое дело.
Привычное бремя уклада-уюта,
Привычно-постылая шкура Отелло.
Растёт детвора — вообще и попутно.

Не жертвуя замыслом ради потомства,
Вникал не особенно, сердца не рвал.
Свелось спрохвалá и другое знакомство,
Шершаво-поверхностное сперва:

Спросила застенчиво "Джугба" на Брянской
Об уровне моря и уровне глаз...
Велимиряне тропой будетлянской
Сюда забредали, и грешный был аз.    

Светлый Ваш сын, воин-пастырь в пустыне,
Стягивал к скинии свежие силы.
Левая длань держит стяг и поныне,
А вор носит орден "Володя милый".    

3

Милый Володя + милая Таня,
Милая Аня + милый Иван...
Минуло три, уже три расставания.
Вот вам и Донген, вот вам и Ван.

Первой отчалила Таня-мотаня.
Горьких осталося трое сирот.
Замуж так замуж, оттяпали Аню.
Въехала мачеха? Наоборот,

Тут и встряхнулся коняга, затрюхал,
Нежно стращаемый вичкой Весны.
Маюшка-Май да Ванюшка-Ванюха.
Коник затрюхал, аж пена с десны.

Стали ровесники Ваня и Майчик,
Сдвиги времен или времени срыв.
Был в сундуке заперт солнечный зайчик,    
А не Завет, ибо с этой поры

Ваш Карамзин, даже Нестор семейства,
Даже Плутарх, даже и Геродот,
К Вам приплутаючи за вразумейством,    
Только и делал — заглядывал в рот.

4

Сына поднять — самому опуститься,
Но не на дно, не пускать пузыри,
С замыслом не до конца распроститься,
Ждать вольной старости, новой зари.

Завтра восславлю Голубкину Анну:
Слушались женщину глина, чугун.
Крепко стоит истукан бездыханный.
Ныне пою чугунок, кочергу,    

Борщ и горошницу, манную кашу,
Стирку и глажку, простуду и жар,
Двойки рекой, башмака промокашу,
Дыры в носках, понудьбу-убеждаль.

Пел бы да пел, только песенка спета.
Спета, и спит в носоглотке слеза.
Я не рвану к Вам за тёплым советом.
Новая рана. Другая стезя.

Вкратце: разрыв подстрекала Канада,
Лезла Канада ограбить Урал.
" Я предаю тебя, папа. Так надо.
Нам уже выслали вызов, ура."

5

Чаши, колодезь, журавль-коромысло,
Творчество, быт. Но весы как весы.
Не сомневаюсь, подобные мысли
Были у Анны и мамы-Весны.

Глина ли, Сын — одному без остатка.
Óбе правы, и железно правы.
С глиной в руках не качают кроватку,
И даже борщ будет без головы.

Знаю, презрительно вскинет Марина
Голову на бытовой пустобрёх.
Но мы условились: краски да глина.
Вера и Анна, не надобно трёх.    

Так получилось, не нужен я третий.
Умимоносили чашу сию.
Будем над книжкой тихонько стареть и
Замыкаться в броню-чешую.

Но небывалая, дивная осень.
Бережно, нежно срываю плоды.
Милые дети, мы с Осенью просим:
Не обижайтесь на дождик. Лады?


2000г.


  Разнообразные "милые" будут еще семь раз. Убавить не получается: милые бранятся — только тешатся.
вернуться

  Ведь "слышучи"? Я перетряхнул все Былины. Но там добры молодцы только "сядучи", "поездучи", а не то и "в час-другой поизойдучи".
вернуться

  Вера Владимировна Хлебникова писала домой из Флоренции: "Эти весенние месяцы
меня часто зовут Primavera (весна), мне нравится!"
вернуться

  "Открыжить" — древний глагол делопроизводства. Крыжики в расстрельных списках = расход.
Сядуч-поездучи перед смертью завещали жить Примечаниям. Сделаем.
вернуться

  0 Ван Донгене см. воспоминания Валентины Ходасевич, однокорыстницы, односвоекорыстницы Веры Хлебниковой по Парижу.
вернуться

  Ещё какой грешный... Самое стыдное за полвека жизни воспоминание: 1982 год, М.П. Митурич пустил Володю Молотилова ночевать (на месяц!) в свою мастерскую; Володя освоился, и давай распоряжаться в запасниках семейного архива (Санталовский сундук), без спроса (я не святой Антоний! нельзя было дразнить сундуком!); довольно долго орудовал, пока не был пойман с поличным; немедленно простили, потому что "одержимый". Спустя 20 лет выяснилось, что простили полностью, но не окончательно.
вернуться

  Учёба у Веры Владимировны Хлебниковой начиналась — свысокато (eё живопись не пленила), и воровски (см. выше). Почти мандельштамовский "ворованный воздух".
вернуться

  В сундуке, в санталовском сундуке, который тайком, ночами потрошил новобранец, торопливо переписывая среди прочего — стихи, заметки, письма Веры Владимировны Хлебниковой.
41 год назад, в 1941 году, этим же (тоже в спешке?) занимался Пётр Васильевич Митурич.
См. Ночные бдения апостола Петра.
вернуться

  А к кому было ещё? так уж повелось с "Ночных бдений...".
вернуться

  Чугунок и кочерга — не враньё. Живали мы с Ванюшкой и в собственной избе-пятистенке, вели хозяйство. Хлеб умею выпекать из дешёвой муки, даже ржаной. Это дело тонкое, крестьянки знают.
вернуться

  Грубая, дикарская задушевность "Весны" со скрежетом разрушается появлением совсем не лучезарных особ. Тут правда художественная и правда жизни расходятся. Последняя состоит в том, что иногда кроткая Вера и суровая Анна являлись мне — вдвоём. Теперь Анна пришла одна. Смотрит строго. Не уходит.
вернуться




(o) Хлебникова поле. На правах черновика содержание раздела на главную страницу